— Ты должен вернуться, Рагнар, — велела твердо, сильнее прижимая к себе ладонь мужа. — Ты должен вернуться к нам.

Конунг ничего не ответил. Спрятав за шумным выдохом рык, повернулся к ней всем телом и подмял жену под себя.

На другой день, как Рагнар и ожидал, вернулся Ингвар Длинный Клинок.

— Моему вождю не пришлась по нраву твоя строптивость, конунг, — сказал ему посланник, не дрогнув, когда недовольно зашумели хирдманы, вновь собравшиеся на берегу. — За каждый день промедления он требует еще земель. И так будет повторяться, пока ты не согласишься на мир.

Немало усилий пришлось приложить Рагнару, чтобы удержать себя в руках.

— Где мой брат? — спросил он, сузив холодные, почти прозрачные глаза.

— Ты увидишь, что он жив, через два дня. И они будут стоить тебе земель.

Рагнар растянул губы в мертвой улыбке. Взгляд его сделался страшным, и Ингвару на миг сделалось не по себе. Он не был труслив по природе, иначе никогда не смог бы стать так высоко в отряде Сигурда Жестокого. Но уже второй раз ему показалось, что на него с лица конунга Рагнара смотрела смерть.

— Сперва — брат. После — земли. И передай своему хозяину, что я жизни не пожалею, чтобы его убить, коли обманет. Напомни, что за моим драккаром в море тянется кровавый след. И пять ваших драккаров я захватил только за эту весну.

Здесь стоило отдать Длинному Клинку должное. Он не дрогнул, а ведь голосом конунга можно было заморозить море.

— Слово в слово передам, — ласково пообещал он.

На том и распрощались, и Рагнар отправился подыскивать людей, которые согласятся на его безумную задумку.

Весло входило в воду почти без звука. Сигрид считала гребки — не потому, что нужно было, а потому, что так проще было не думать. Раз. Два. Три. Темная вода расступалась перед носом лодки и смыкалась за кормой.

День выдался облачным, и она видела в этом добрый знак. Низкие серые облака затянули небо от края до края, и море казалось чёрным, а ведь до ночи было ещё далеко.

Впереди уже показался драккар данов. Те потребовали, чтобы встреча прошла не на берегу Вестфольда, и потому нынче она, конунг Харальд и небольшой отряд плыли на лодке к вражескому кораблю. На нем они увидят Бьорна. Он был где-то впереди, и никто не знал, что с ним сделали даны за эти дни. Ему минуло восемнадцать зим, он давно ходил в походы, носил меч и имел право сидеть на пирах среди мужей. Но для Рагнара он оставался младшим братом, которого он таскал на плечах, когда Бьорн едва научился ходить.

Об этом Рагнар рассказал ей накануне.

Сигрид смотрела на данский драккар, и по груди у нее разливалась ледяная ненависть.

Конунг Харальд сидел на носу, неподвижный, будто вырезанный из того же дерева, что и лодка. Плащ его свисал с плеч тяжёлыми складками, и за всё время, что они отошли от берега, он не произнёс ни слова.

Перед глазами Сигрид стояло лицо Рагнара, каким она видела его днем незадолго до того, как села в лодку. Спокойное, сосредоточенное, уже чужое — так он всегда выглядел перед боем. Он коротко обнял её, шепнув, чтобы тянули, как могли время. И ушел.

Сигрид не боялась за него. Она запрещала себе бояться за него.

Рагнар знал, что делал. Он всегда знал. Даже когда казалось, что он безрассуден.

Вёсла мерно поднимались и опускались. Четверо гребцов, которых Рагнар отобрал лично, работали слаженно и тихо. Среди них был и Торваль, а вот Медвежонка Кнуда, немного поразмыслив, ее муж взял с собой.

Сигрид тронула рукоять подаренного мужем кинжала. Просто захотела почувствовать. И тряхнула головой, отчего косы ударили по спине. Конунг Харальд наконец шевельнулся и повернул голову вполоборота, и Сигрид увидела его сбоку: крупный нос, тяжёлая челюсть, борода, в которой давно уже больше серебра, чем светлого.

Старый конунг. Старый воин. Он отдал сыну право вести людей, и он же согласился на эту ложь. Притвориться перед данами, что его наследник, его старший сын не справился.

— Ближе к левому борту, — сказал Харальд негромко.

Гребцы чуть сменили ход. Лодка забрала левее, подходя к драккару сбоку.

Сигрид подняла глаза. На палубе корабля кто-то встал во весь рост и крикнул что-то себе за спину: ветер подхватил его слова и унес.

Конунг Харальд поднялся. Лодка качнулась. Старый воин стоял, запрокинув голову, и смотрел снизу вверх на данов, и в этом не было унижения — Харальд умел стоять так, что даже глядя на кого-то снизу, он смотрел сверху.

— Мы пришли говорить, как было условлено, — его ровный голос прокатился по воде.

У борта показался Ингвар Длинный Клинок и осмотрел лодку. Взгляд его прошёлся по гребцам, задержался на Сигрид — она выдержала, не моргнув, — и остановился на Харальде. На его лице отразилось искреннее удивление.

— Конунг Харальд, — протянул он, и в голосе послышалась насмешка. — Мы ждали твоего сына.

— Вместо него пришел я.

Ингвар сощурился с подозрением, и двое хирдман, что стояли за его спиной, напряглись.

Харальд не шевельнулся. Стоял всё так же, запрокинув голову, широко расставив ноги на качавшихся досках, будто родился на воде и ни разу с неё не сходил.

— Ты не ослышался, Ингвар. Но не суди Рагнара строго. Он все же молод и горяч, а горе путает мысли молодым. Я решил, что лучше мне прийти самому, пока мой сын не наделал того, чего нельзя будет исправить.

Сигрид удивилась мысленно, как легко далась Харальду ложь. Как ровно легли слова. Конунг говорил о своём сыне так, как отец не должен говорить: с горечью и недовольством, почти осуждением.

И его ложь прозвучала так, словно была правдой. И Ингвар Длинный Клинок, наконец, получил то, что всегда хотел. Он увидел слабого Морского Волка, сломленного отца и раздор в чужом доме.

Ингвар склонил голову набок. По лицу его было видно, что он думает. Потом на губах появилась довольная улыбка, и из взгляда ушло подозрение.

— Что ж. Красиво сказано, конунг, — он опёрся на борт обеими руками, затем обернулся и кивнул кому-то.

Послышались шаги, возня, глухой звук удара, и грубый, нетерпеливый голос. Потом ещё удар, и стон.

Сигрид стиснула зубы. Рука сама легла на кинжал.

Юношу выволокли к борту вдвоём. Один держал за ворот изодранной рубахи, другой — за связанные за спиной руки. Бьорна толкнули вперёд и бросили на колени у самого борта, так что голова его свесилась, и Сигрид увидела его лицо.

Левый глаз заплыл целиком, и вся эта сторона лица была сплошным кровоподтёком — жёлтым, бурым, лиловым. Губа рассечена и запеклась чёрным. Светлые волосы слиплись от грязи и крови. Он был без сапог, в одних портах и изодранной рубахе.

Она никогда прежде не видела брата Рагнара, но один короткий взгляд на конунга Харальда сказал ей все. Перед ними и впрямь был его сын.

Бьорн поднял голову. Правый глаз — единственный, который мог открыться — нашёл лодку. Скользнул по лицам. Остановился на Харальде.

Сигрид смотрела на старого конунга. Он не двигался. Только руки, сцепленные за спиной, побелели в костяшках. Лицо его окаменело. Словно из живого человека он вдруг превратился в скалу.

Бьорн взглянул на отца, и разбитые губы его задрожали.

— Прости... — прошептал он. Голос был хриплый, как у старика.

Харальд только мотнул головой.

Сигрид опустила глаза, чтобы Ингвар не увидел в них злорадного торжества. Она представила, как Рагнар перережет глотки всем хирдманам, что были на драккаре. И на губах у неё появилась довольная ухмылка.

Быть может, если бы Ингвар Длинный Клинок увидел эту ухмылку, он, пожалуй, перестал бы улыбаться сам. Но тот наклонился к борту и спросил:

— Ну что, конунг. Убедился?

Харальд медленно кивнул.

— Убедился. Он жив.

— Жив, — подтвердил Ингвар. — И будет жить, если твой старший сын не сглупит.

Двое датчан за его спиной негромко, не скрываясь, засмеялись.

Сигрид смотрела на то место палубы, куда утащили Бьорна. Она вспомнила его опухшее, избитое лицо и подумала, что Рагнар этого лица ещё не видел. Когда увидит, она не хотела бы быть тем, кто окажется рядом с ним. И тут же подумала, что нет, хотела бы. Именно она и должна быть рядом.