За Медвежонка Сигрид не тревожилась. Знала, что вовремя учует нависшую над Вестфольдом опасность, и повернёт, если будет нужда. С ним её мать и сёстры будут под защитой.

Но не думать о Вестфольде у Сигрид не выходило. И потому она искоса подсматривала за Рагнаром, который сидел и выхолощенным, стылым взором глядел на костер. По его лицу бродили отсветы пламени, огонь отражался в застывших, потемневших глазах. В вырезе рубахи виднелась свежая повязка, но едва ли Морской Волк помнил нынче о своих ранах.

— С тингом управимся быстро, — сказал он вроде бы ни к кому не обращаясь, но хирдманы, сидевшие вокруг костра, вскинули головы, вслушиваясь. — Я обвиню Фроди и потребую хольмганга, и убью его.

Сигирд дёрнулась, словно её ударили. Брата должна убить она! Неверящим, слегка ошалевшим взглядом она впилась в Рагнара, но тот, как нарочно, на неё не смотрел. Упрёки жгли кончик языка, вот-вот грозясь сорваться. Она и сама не знала, как выдюжила и смолчала, подавившись собственным гневом.

Грудь заполнила едкая обида. Она ведь говорила Морскому Волку. Что должна убить брата и занять его место, только так хирд признаёт её. И Рагнар кивал, слушал и кивал, посулил дать драккар и людей...

Сигрид стиснула кулаки. Его слова ударили по ней. Они словно вторили мыслям, что терзали её, стоило оказаться на острове. Что она не достойна, что Хёльм никак не откликнулся на неё, и ей не суждено стать конунгом, ни суждено добиться славы.

Рагнар убьёт её брата, потому что считает, что именно он вправе это сделать. Он, а не Сигрид.

Ей пришлось опустить голову, чтобы никто не увидел, как дрогнули её ресницы.

Хирдманы потихоньку начинали устраиваться на ночлег. Воительница дождалась, пока мужчины лягут, пока выставят дозорных, пока почти никого не останется подле костра. Но сама не уходила. Сигрид ждала и сжимала кулаки.

Наконец, с поваленного брёвна поднялся и Морской Волк. Она рванула следом. Верно, кто-то заметил, но ей было плевать.

Сигрид шла быстро, почти бегом. Рагнар остановился лишь тогда, когда шаги за спиной стали совсем явными. Обернулся медленно, зная, кто идёт за ним.

Огонь костра остался позади, и теперь их лица освещала только слабая лунная полоска.

— Что тебе нужно? — спросил конунг.

Сигрид остановилась перед ним, тяжело дыша от злости.

— Фроди должна убить я, — произнесла с трудом. — Я говорила тебе, и ты соглашался. Обещал мне драккар и людей, чтобы я расправилась с братом.

Лицо Рагнара потемнело. Он сощурил глаза, свёл на переносице брови.

— Всё изменилось, Сигрид, — жёстко обронил. — Теперь Фроди — мой. Я сам убью его. Он посмел сунуться в мой дом, в мои земли! — прогремел конунг, и воительницу окатило волной его ярости.

Рагнар шагнул к ней, и лунный свет, холодный и бледный, лёг на его лицо. В этот миг оно стало жёстче камня. Он глядел на Сигрид так, словно она бросила ему вызов.

— Он предал меня и продал, сделал твоей рабыней! — с не меньшей яростью выплюнула воительница и тряхнула головой, отчего неубранные в косу волосы рассыпались по плечам огненной вспышкой. — Это моя честь, Рагнар! Я должна сразиться с ним, иначе никто не признаёт меня. Ни один хирд не пойдёт за мной!

Рагнар фыркнул, как разъярённый волк. Сигрид шагнула ближе, вскинула голову.

— Ты обещал, а теперь забираешь назад свои слова? Такова цена твоему слову?!

Глаза конунга сверкнули так, и на миг Сигрид содрогнулась внутри, когда подумала, что Морской Волк её ударит.

Но этого не случилось.

— Я обещал, — прорычал он, — пока думал, что Фроди — ублюдок, жалкая шавка, решившая меня укусить. Но он пришёл ко мне в дом. Ко мне, Сигрид! Он бросил вызов. Так что теперь будет хольмганг. И биться с ним буду я.

— Нет! — выплюнула воительница. — Это моё право!

— Ты не одолеешь его! — Рагнар навис над ней. — Ты хочешь сразиться с братом, когда ещё еле держишь меч после медведя? Когда твои раны не затянулись? Ты хочешь умереть на острове, чтобы он над тобой посмеялся?

— Твои раны тоже не затянулись, конунг, — процедила Сигрид. — Я вижу, потому что знаю, как тот медведь приложил о дерево тебя.

Рагнар вытянул руку, перехватил её подбородок и заставил посмотреть в глаза. Слова вырывались из горла рычанием.

— Фроди — мой. И если ты вмешаешься в хольмганг, то пожалеешь.

Сигрид вскинула руку, с силой оттолкнула его ладонь.

— Попробуй, конунг, — прошипела она. — Попробуй тронуть меня — и увидишь, насколько я не девка, которую можно держать в клетке.

Они смотрели друг на друга, как два зверя. Меж ними стояло всё: кровь, месть, долг, гордость. И шаг назад не сделал никто.

Утро встретило их опустившимся на Хёльм туманом. Не было видно даже рассвета, и мир на расстоянии пары шагов растворялся во влажной, густой дымке.

Рагнар шёл первым, напряжённый, с прямой спиной, словно к хребту привязали палку. Он не оглядывался на Сигрид, но она ощущала его ярость: колючую, обжигающую.

Вчера они ни на чём не сошлись. Почувствовав, что ещё немного, и он не сдержится, Рагнар обрубил разговор и ушёл спать, но долго ещё не мог заснуть, вглядываясь в тёмное небо, на котором порой из-за облаков показывалась круглобокая луна. Больше он не сказал рыжей девке ни слова.

Рядом с ним плечом к плечу шагал отец. Накануне они долго решали, стоит ли Харальду вернуться в Вестфольд вместо Хакона, и до сих пор у Рагнара не было уверенности, что рассудили они верно.

Они шли вверх от берега цепочкой по каменистой тропе, что вилась змеёй и терялась между кривыми соснами и голыми валунами. Земля под ногами была вязкой, мокрый мох хлюпал, ветки цеплялись за плечи. Туман то сгущался, отрезая мир на расстоянии вытянутой руки, то чуть редел, позволяя различить впереди чьи-то широкие спины.

Вершина открылась внезапно. Туман расступился, и они увидели плато, выложенное грубо отёсанными каменными плитами, что образовывали круг, внутри которого возвышался испещрённый рунами камень, покрытый густой зелёной коркой мха.

Вдоль внешнего края круга уже стояли три конунга и пара ярлов помельче. Фроди среди них не было.

Когда он вместе с хирдом подошёл ближе, разговоры стихли. Они обменялись сухими приветствиями: против Хальвдана Охотника Рагнар сражался три зимы назад и выгрыз у него кусок земли. С тех пор конунг его ненавидит. С Дагом Клинком Бурь они ни разу не сходились, а вот с Гуннстейном Чёрным бился ещё Харальд Суровый.

В стороне от них стоял старейшина Хёльма. Седой старик носил серый плащ и опирался на дубовый посох, на котором также виднелись руны. Рагнар помнил его ещё по рассказам отца. Выходило, тот прожил на свете немало зим, но, глядя на старейшину, нельзя было угадать, сколько. Но гораздо, гораздо больше, чем любой воин.

— Ну, Морской Волк, зачем мы морозили себе задницы на драккарах? — бросил Даг, ощерившись в улыбке.

С ним Рагнар пока не сражался потому, что жил тот на далёком севере. Далёком даже для рождённых здесь, и земли его были конунгу без надобности.

— Чтобы ты, наконец, узнал, что происходит южнее твоих снегов, — хмыкнул он.

— Значит, слухи не врут? — глаза Хальвдана Охотника блеснули холодным прищуром. — Выблядок старого Ульва спутался с данами? И надрал тебе хвост, Морской Волк?

На хольмганг вызывали и за меньшее оскорбление...

Торлейв Рыжебородый дёрнулся вперёд, намереваясь отстаивать честь своего конунга, но Рагнар ответил сам.

— Если бы он мне «надрал хвост», как ты говоришь, я бы не стоял здесь. А вот ты стоишь только потому, что три зимы назад я тебя пожалел и взял землёй, а не кровью.

Тишина легла на них тяжёлым камнем. По кругу прошёл лёгкий шорох: кто-то переступил с ноги на ногу, кто-то медленно выдохнул. Хальвдан, оглаживая косматую бороду, долго смотрел на Рагнара. Но потом фыркнул, коротко, почти смехом.

— Пожалел… — пробормотал он, будто пробуя слово на вкус. — Ну… значит, оба живы, и оба при своём.