Он шагнул назад, чуть расслабил плечи и добавил уже ровнее, глядя не только на Рагнара, но и на остальных конунгов.

— Добро. Тинг — не место о старых делах трепаться.

Вскоре тишина развеялась, вновь завязались сдержанные разговоры. За пределами Хёльма конунги враждовали, но на тинг и впрямь старые распри старались не носить. Солнце за облаками поднималось всё выше, и на поляне с рунным камнем прибавлялось мужчин.

Но прибыли ещё не всё.

Фроди не было.

Рагнар от всех разговоров держался в стороне, и к нему не решались подходить ни свои, ни чужие. Лишь когда солнце пошло на убыль, рядом с ним стал Торлейв. Он задумчиво перебирал косы, заплетённые в густой рыжей бороде.

— Что станем делать? — спросил, скользя взглядом поверх макушек деревьев.

— Ждать, — просто ответил Рагнар. — И сегодня, и завтра.

— А если он не явится? — пытливо спросил ярл.

Конунг дёрнул плечами.

— Увидим, — сказал коротко.

Торлейв не уходил, хотя говорить больше было не о чём. Словно хотел добавить что-то, но колебался.

— Я могу придержать рыжую, — произнёс, наконец. — Вчера услыхал, как она дерзила тебе, конунг. Ты в своём праве убить Фроди. Ей бы быть посмирнее... Пусть и сражалась с нами, а всё же твоя рабыня, — его голос зазвучал уже увереннее, в нём прорезалось явственное осуждение и недовольство. — В другой раз заставлю её замолчать.

Рагнар повернулся и посмотрел на своего ярла. Его холодные глаза, глаза-ледышки, не показывали никаких чувств.

— Она не рабыня больше, — вот и всё, что он сказал. — Я дал ей меч.

— Вот как, — протянул Торлейв с лёгкой растерянностью. — А я помыслил, подобрала на палубе, как налетели на нас.

Конунг искоса посмотрел на него и хмыкнул. Вот бы поглядеть, как его ярл заставит Сигрид замолчать.

— Не трогай её.

И вспомнил отчего-то, как на палубе Торлейв заступался за Своительницу. Хотел на вёслах сменить, чтоб не уставала. А нынче — рабыня, дерзит, быть посмирнее...

Едва Торлейв ушёл, Рагнар почувствовал на себе яростный взгляд. И оборачиваться не стоило, чтобы понять, чей.

Время до вечера тянулось медленно и вязко, как смола. После полудня туман начал редеть, и показались обнажённые вершины камней, а из-за облаков вылезло бледное солнце. Ещё три драккара подошли к Хёльму, к кругу поднялись опоздавшие конунги, но Фроди среди них не было.

А когда солнце, наконец, замерло над верхушкой самого высокого камня, что окружали рунный круг, старейшина впервые заговорил.

— Закон тинга прост: когда солнце коснётся вершины, каждый, кто имеет право голоса, должен быть здесь.

Он перевёл взгляд с лица на лицо, задержался на Рагнаре.

— Пусть назовёт себя конунг, созвавший нас.

Он шагнул вперёд и завёл за воинский пояс большой палец правой руки. Расправив плечи, произнёс зычным голосом.

— Рагнар Харальдсон, конунг Вестфольда и морских путей к Гардарики. Сын конунга Харальда Сурового.

По обычаю следовало назвать имя деда. Но его отцу было тринадцать зим, когда он рассорился со своим отцом и покинул его дом и хирд. С той поры отца у Харальда Сурового не было отца. А у его сына не было и деда.

— Я пришёл сюда, чтобы говорить с Фроди Ульвсоном, но его нет. Потому я стану говорить о нём, — не понижая голоса, продолжил Рагнар. — Конунг Фроди столковался с данами. С нашими лютейшими врагами. Поделил с ними наше море и наши земли. Обманом не единожды пытался меня убить.

Уж убийство среди них не было редкостью. Они жили ради убийств, ради добычи и славной битвы. Но Фроди убивал, не как полагалось. Подло и трусливо, словно крыса.

По собравшимся прошёл сдержанный ропот. О том, что сын конунга Ульва от рабыни позабыл отцовскую память и стал творить непотребства, слышали или знали уже многое. Но вслух об этом заговорили лишь сегодня.

— За такие речи платят кровью, если окажутся они ложными, — сказал Хальвдан Охотник.

— Не окажутся, — почти ласково улыбнулся Рагнар. — Я привёз видока (свидетеля).

Взгляды многих метнулись к Сигрид, которая с самого утра проронила лишь пару слов и была такой молчаливой, какой Морской Волк её и не помнил. О том, что у Ульва рождались одни рыжие девки, многие были наслышаны. Кто-то из конунгов видел её, когда бывал в отцовском доме. Кто-то просто узнал, ведь Сигрид была похожа на Ульва. Кто-то просто догадался.

— Это так, — сказала она, прочистив горло. — Мой брат Фроди сговорился с вождём данов Сигурдом Жестоким.

Стоять под взглядами десятка конунгом было непросто. На миг Сигрид словно покачнулась, но потом всё же выпрямилась и вскинула подбородок. Знакомый жест — дерзкий, гордый — отозвался в Рагнаре непонятным глухим... то ли ворчанием, то ли раздражением.

Вспомнил, как накануне вечером сжимал тот самый подбородок в ладони, заставляя Сигрид смотреть себе в глаза.

Вспомнил и тряхнул головой, потому что после слов воительницы конунги заговорили разом. Один возглас — знамо дело, Хальвдана Охотника — Рагнар услышал отчётливо.

— Нам-то что за печаль, коли Сигурд Жестокий ополчился на Морского Волка? Пусть грызутся!

Конунг ощерился в ухмылке, но промолчал. Спорить время не настало.

— Сперва сожрёт его, после всех нас, — ответил за него кто-то.

Рагнар был согласен со всем, кроме мысли, что Сигурд его сожрёт.

— Да когда то ещё будет… — отозвались другие. — Так-то Хальвдан прав. Не наша печаль.

Потому Морской Волк и хотел объединить Север. Чтобы никто не смог его укусить, чтобы выступал одной силой против всякого завоевателя, чтобы не было распрей и старых обид, которые ослабляли конунгов и превращали их в лёгкую добычу.

Широкой ладонью он растёр глаза. Об этом говорить тоже не время. Но лишь расправится с Фроди и отправит Сигурда Жестокого кормить на дне рыб, и вернётся к тому, что замыслил ещё мальчишкой, но пока не успел воплотить. Станет конунгом конунгов.

Но Фроди не явился и на следующий день. ***

Вечером Рагнар сидел у костра и смотрел на огонь.

Вспоминать тинг было... горько.

Морской Волк не поверил бы, скажи ему кто, что однажды он будет жалеть о своём решении. В них он никогда прежде не сомневался. Он конунг, ему не пристало. Жалеть и чувствовать на языке эту кислую, вязкую горечь.

Он так глубоко задумался, что услышал шаги отца, лишь когда тот подошёл почти вплотную. Сел на оставленный кем-то мешок, скрестил ноги и бросил на сына косой взгляд.

— Твой дед как-то тоже пытался объединить Гардарики (Древняя Русь), — сказал Харальд, хмыкнув.

Рагнар с любопытством на него посмотрел.

Дед у него был только один, по матери. Конунг Ярислейв (князь Ярослав), что правил в далёком Альдейгьюборге (Старая Ладога). Его Рагнар помнил, но смутно. В детстве отец часто возил их с сестрой на родину матери, которая тосковала по ней на холодном, неулыбчивом Севере.

Он был совсем мальчишкой, когда конунг Ярислейв умер, и править стал его старший сын.

— Он смог, — Рагнар не спрашивал, а утверждал и потому удивился, когда отец мотнул головой.

— Не смог, — Харальд вновь усмехнулся. — Это было в зиму, когда я засватал твою мать.

Его сын нахмурился, припоминая что-то из рассказов, которые он множество раз слышал в детстве.

— Когда вы отбили Хольмград (Новый Град) от Рёрика (Рюрика)?

— Да.

Раганр задумчиво покачал головой.

Признаваться в том, что ошибся, было тяжко. Признаваться отцу, который, кажется, не ошибался никогда — ещё хлеще. А уж признаваться, когда намеревался стать конунгом конунгов — и вовсе не мыслимо.

Фроди на тинге не появился. Ни на первый, ни на второй, ни даже на третий день, на котором настоял Рагнар. Сигрид рассказала правду: свою правду. Теперь сделать это ей ничто не мешало. Нет братца — не состоится и хольмганг. Её выслушали, ей даже поверили. Во всяком случае, право Рагнара убить Фроди никто оспаривать не стал.

А вот даны, с которыми спелся выблядок Ульва...