— Идём, потолкуем с ним, — с недобрым прищуром сказал Рагнар и зашагал на корму.

— Глазастая ты девка, — похвалил Торлейв.

Краем глаза Сигрид заметила, что Рагнар перемолвился парой слов с отцом, а затем остановил шагнувшего за ними Хакона.

— Займись драккаром, — велел ему негромко. — Мы должны добраться до Хёльма засветло.

Напрягшиеся челюсти заставили кожу ещё плотнее обтянуть и без того худое, скуластое лицо. Уродливый шрам побелел, и Хакон, молча кивнув, развернулся и пошёл прочь. Наблюдавший за этим Торлейв только закряхтел с досадой.

Когда они подошли к пленным, Рагнар без церемоний пнул сапогом того, на которого указала Сигрид.

— Как твоё имя?

— Гудмунд, — дерзко бросил, глядя конунгу в глаза и всем видом показывая, что ничуть его не боится.

— Стало быть, твой хозяин отправил тебя нарушать священные законы тинга.

— Это ваши законы! — Гудмунд, повозившись в верёвках, сел поудобнее. Его лазоревые глаза непокорно блеснули. — А Сигурд Жестокий мне не хозяин. Я сам выбираю, за каким вождём носить топор.

— И выбрал бесчестного, — усмехнулся Рагнар. — С гнилым нутром.

Не смирившийся с поражением Гудмунд взревел и дёрнулся вперёд под укоряющим взглядом своего соплеменника Асгера.

— Мало доблести разить врагов исподтишка, — продолжал Рагнар. — Сигруд Жестокий слишком слаб и труслив, чтобы встретиться с моими драккарами в честном бою.

Замолчав, он посмотрел на покрасневшего до корней волос Гудмунда. Тот бесился, потому что проиграл, потерял своих друзей, был пленён. А все знали, что тому, кто бесславно окончил жизнь, не попасть в чертоги Одина после смерти. Так что Гудмунда ждал голодный, тёмный, склизкий Хельхейм.

— Даже гордости своих людей не пожалел Сигурд Жестокий, — неумолимо произнёс Рагнар, каждым словом попадая в цель. — Заключил союз, и с кем? С одним из нас, с давним, ненавистным врагом. Ну, каково тебе было, Гудмунд, целовать сапог жалкого червя Фроди?

И если спокойного и холодного, как северное море, Асгера, когда-то у Рагнара не вышло так пробить, то разъярённый Гудмунд, которому бешеная пелена застлала разум, на крючок попался.

— Радуйся, пока можешь! — выплюнул он, захлёбываясь собственным гневом. — Ты даже не знаешь…

Асгер дёрнулся, как от удара, резко повернул голову к Гудмунду.

— Заткнись.

Но тот уже разошёлся, ослеплённый бешенством и унижением.

— Не знаешь, что тебя ждёт, когда Сигурд Жестокий войдёт в твой хлев, в твой загон для свиней, в твой Вестфольд! — выкрикнул Гудмунд. — Когда они…

Он осёкся, но было уже поздно.

Асгер побледнел и заскрипел зубами. Сигрид, стоявшая рядом, резко вскинула голову и заметила злой блеск в глазах Торлейва. А вот Рагнар не изменился в лице, только взгляд заледенел.

— Что? — тихо спросил он.

Голос у конунга был ровным, но в нём звенела такая сталь, что волосы на затылке у нескольких воинов встали дыбом.

Гудмунд сглотнул и вместо ответа свирепо зарычал.

Впрочем, всё, что нужно, он уже сказал.

Рагнар медленно выпрямился и посмотрел на своих людей.

— Этого, — короткий кивок на Гудмунда, — пытать, пока не расскажет всё до конца.

Сам же он резко развернулся и заспешил на нос драккара, где стояли конунг Харальд и Хакон, которые ничего ещё не слышали о замысле данов разорить их дом.

— Ты должен вернуться, — произнёс Рагнар, смотря на друга. — Сигурд Жестокий готовит нападение на Вестфольд.

Сигрид нахмурила пушистые брови. Так чудно, — подумала она. — Отчего же конунг не отправил домой ярла Торлейва, которому доверял?.. На Хакона ведь последние седмицы он едва смотрел.

Как ни противился Рагнар, а вернуться к оставленным драккарам им всё же пришлось. И пусть это сулило большую неудачу, сказанное Хаконом заставило его передумать.

— Мне не поверят, конунг, — услышала Сигрид его негромкий, сдержанный голос. — На слово не поверят, если скажу, что ты велел мне взять три драккара и вернуться в Вестфольд.

Окаменев лицом, Рагнар заскрежетал зубами и не нашёлся с ответом. Не на кого ему было пенять, кроме себя. Коротко кивнув, он велел разворачиваться. И когда драккар подошёл к узкой протоке, у Сигрид трусливо сжалось сердце. Она выругала себя в мыслях, но в весло вцепилась до побелевших пальцев. Глупо было бояться. Глупо и недостойно. Даже если бы их поджидала вторая засада, они бы встретили её, как подобает воинам и храбрецам.

Лицом к лицу! С оружием в руках. Но по хребту у рыжей воительницы всё равно полз противный липкий холодок, как бы она себя ни корила.

Морской Волк вновь сидел на вёслах на скамье перед ней. Ни с ним, ни с конунгом Харальдом не пытались заговаривать после того, как слова Гудмунда облетели драккар. Пленника пытали, но добились немногого. Проговорившись единожды, он всё же не выдал всей задумки Сигурда Жестокого. А может, просто не знал, сколько драккаров тот отправит к Вестфольду да когда.

Узкую протоку на сей раз прошли спокойно. Ещё раз поглядели на то, что осталось от данов, и холодное удовлетворение залило грудь Сигрид. Она смотрела на перевёрнутые лодки, на тела, на припасы, что покачивались, следуя за волнами, и бились о нависавшие скалы, и её губы кривила жёсткая усмешка.

Эйрик Медвежья Лапа встретил их с таких лицом, словно вместо конунга явился сам Один. Никто не ждал возвращения Рагнара, и первым делом все думали о неудаче, которая будет сопровождать его на тинге.

В то, что обсуждал Морской Волк со своими ярлами и отцом, Сигрид не вмешивалась. Это её никак не касалось, и потому она не подходила к ним, тесно сбившимся в круг рядом с мачтой. Сидела на лавке возле носа и любовно натирала тряпочкой меч, с которым не расставалась. С ним и копьём, что раздобыла себе в разгар схватки.

Изредка до неё доносились голоса: разговор конунгом и ярлов выходил жарким. Они спорили о чём-то, а солнц, выглянувшее из-за серых туч, всё ниже и ниже опускалось к горизонту. Вскоре совсем стемнеет, и плыть обратно к Хёльму будет нельзя.

Воительница отчего-то мыслила, что конунг Харальд вернётся в Вестфольд. Но он остался, а с Хаконом отправился Эйрик Медвежья Лапа. Приглядывать за кораблями Морской Волк выбрал кого-то другого.

Уже на закате, когда солнце коснулось воды, и море вспыхнуло тёмным золотом, драккары вновь разошлись: один направился к Хёльму, три других — в Вестфольд. Они добрались до острова, когда закат уже догорел, и едва успели сойти на берег до темноты. Далеко отходить от драккара не стали, развели костры прямо у воды.

Сигрид ожидала… чего-то иного.

Хёльм в её воображении был мрачным, суровым местом, пропитанным древней силой. Но теперь она видела лишь обычный берег. Каменистый, заросший низкими, кривыми соснами. Никакого тумана. Никакого холода, пробирающего до костей. Ни странных теней, ни ощущения чужого взгляда.

И вдруг в груди что-то неприятно кольнуло.

Почему она ничего не чувствует?..

Хёльм не всем открывается. Остров принимает только тех, кого считает достойными. Только тех, кто способен стать ярлом или конунгом, кто несёт в себе силу предков и благословение Одина.

А Сигрид ничего не чувствовала.

Не было ни зова, ни тумана, ни шорохов, от которых поднимаются волоски на загривке. Только пустота. Как будто Хёльм и вовсе не заметил её.

И теперь молчание острова больше не казалось ей хоть сколь-нибудь приятным.

Настолько тяжёлым и суетным выдался день, что только к вечеру вспомнили о ранах, полученных в схватке с данами.

Погруженная в невесёлые думы, Сигрид сидела на заплечном мешке, скрестив ноги, жевала сухую лепёшку и наблюдала, как воины хвастались, кому крепче досталось днём. Но привычные разговоры угасали, толком и не начавшись, и даже о выигранном сражении говорили без особой охоты. Думали все о другом.

Сигрид старалась гнать от себя мысли, в которых прорезалось сочувствие. Ей не должно быть дела до Вестфольда, который был домом для Морского Волка, но не для неё. Они условились, что она поможет обличить Фроди, чтобы самой занять место брата и возглавить хирд. А Рагнар отпустил Кнуда, чтобы тот спас её семью.