А затем глазам стало больно от ослепительно яркой вспышки света, и всё вокруг залило золотое сияние, а по щекам Сигрид невольно хлынули слёзы. Когда она смогла кое-как поднять веки, то увидела сквозь узкие щёлочки мужчину. Свет исходил от него, а в руках он держал огромное копьё, а над его плечами кружили вороны.

— Твоё время ещё не пришло, — голос его был подобен грому, он заполнил всё тело Сигрид от макушки до пяток. — Не ошибись на этот раз, воительница, — велел грозный Один, и она проснулась, жадно хватая ртом воздух.

И увидела над собой деревянную балку под крышей Длинного дома.

— Она очнулась! — выдохнул кто-то шёпотом. — Позови моего сына.

Кое-как Сигрид скосила глаза. Рядом с ней сидела немолодая женщина, и когда та положила ладонь ей на лоб, воительница почувствовала мягкое тепло.

Боль в груди накрыла её уже в следующее мгновение. Там словно пожар вспыхнул, и она дёрнулась содрать повязки, но была остановлена.

— Тише, — сказал женщина, и её лицо показалось ей смутно знакомым.

Её волосы были убраны в две косы, как носили замужние, и на её шее и запястьях блестели богатые украшения.

— Где я?.. — Сигрид провела сухим языком по потрескавшимся губам и не узнала свой голос.

Она хотела вновь пошевелить рукой, но не смогла даже поднять её. Страшная слабость накрыла с головой и вдавила в мягкую шкуру, на которой она валялась.

— В Вестфольде, — ответила женщина после недолгого колебания.

И её говор показался Сигрид нездешним.

Заметив, как жадно облизывается воительница, она потянулась за смоченной в воде тряпицей и приложила к её губам.

— Лучше тебе пока не пить, — пояснила, перехватив удивлённый взгляд Сигрид. — Ты проспала три седмицы, — добавила мягко.

Но её слова всё равно ударили Сигрид так, что она едва вновь не лишилась сознания. Удержала себя чудовищным усилием воли и страхом. А вдруг в другой раз очнётся уже через месяц?..

Кося глазами, Сигрид принялась осматриваться. В этой части Длинного дома она прежде не бывала. Вокруг не стояли лавки и не лежали шкуры, служившие постелями другим людям. У стены она увидела два деревянных, чудных ларя, укрытых богатыми меховыми накидками. В углу заметила приподнятое над землёй ложе с подушками.

В недоумении она вновь посмотрела на женщину. В голове всё путалось, она помнила камнепад и страшную схватку с обезумившим медведем. И жгучую боль в груди. Ей казалось, зверь раздробил ей все кости. Невольно она дёрнула рукой и положила её на рёбра.

— Шрамы останутся, — проследив за её жестом, сказала женщина. — Но детей кормить не помешают.

Она вновь смочила губы Сигрид влажной тряпицей.

— Ты крепкая девочка, — прибавила, окинув её озабоченным взглядом. — Долго боролась и победила.

Наверное, женщина совсем ничего о ней не знала. Иначе бы так не говорила. Она — рабыня конунга Рагнара, отданная ему своим же братом, которого отец назначил вождём, решив, что она — Сигрид — была недостойна...

Она вздрогнула, когда почувствовала, как горячая капля скатилась из уголка глаза и утонула в волосах на висках. Затем ещё и ещё...

Заметив, женщина ничего не сказала. Накрыла её ледяные пальцы своей тёплой, мягкой и одновременно сильной ладонью и отвернулась. Когда, откинув занавесь, внутрь вошёл Рагнар, она не поднялась, Сигрид подумала, что та должна приходиться ему родственницей. Или великой лекаркой, но кто бы стал звать такую ради рабыни?..

Конунг сперва поцеловал женщину в макушку, а затем остановился в ногах Сигрид, чтобы она могла его видеть. У него был такой взгляд...

Он спас ей жизнь. Постепенно обрывочные воспоминания складывались в единую картину. Рагнар швырнул в медведя топор, когда тот уже склонился над упавшей воительницей, намереваясь вгрызться в шею. Зверь бросился на него, и он одолел его, и лишь потому Сигрид выжила.

«Не ошибись на этот раз, воительница», — сказал ей Один.

Вот бы ещё знать, в чём она ошиблась...

— Здравствуй, Сигрид.

— Здравствуй... конунг... — прохрипела она, гадая, остались ли на её висках влажные дорожки от слёз, или Рагнар не увидит этот позор?..

Три недели она провалялась без сознания. Кто вытащил её из леса?..

Она подозревала, что этот человек, хмурясь, стоял нынче перед ней.

— Матушка, — обратился Рагнар к женщине, которая сидела подле неё, и до Сигрид, наконец, дошло, кем она была.

Княжной русов Ярлфрид! (Яромира) Которую конунг Харальд привёз на север из далёкой Гардарики (Русь).

Рагнар заговорил с ней на чужом, певучем языке. Сигрид не понимала слов, но слышала в их голосах спор: мать на что-то уговаривала, сын отвечал глухо, сдержанно. Наконец, Ярлфрид нехотя поднялась, провела рукой по волосам и, бросив последний взгляд на Сигрид, вышла.

В Длинном доме остались только они двое.

Рагнар молчал, и от его взгляда Сигрид стало не по себе. Она попыталась приподняться, чтобы не лежать перед ним, как беспомощная, но боль в груди сбила дыхание и опрокинула обратно. На лбу выступила испарина. Она стиснула зубы, чтобы не застонать.

— Почему ты не залезла на дерево, когда я сказал тебе? — спросил конунг.

— А ты бы сказал так своему ярлу? — Сигрид нашла в себе силы возразить.

Рагнар недобро прищурил глаза.

— Нет, — ответил он, — но ты уступаешь в крепости и силе любому из них. Медведь едва не задрал тебя.

— Пусть бы тогда задрал! — резко отозвалась Сигрид. — Я не просила себя спасать!

Уязвлённое самолюбие требовало возмездия, гордость не позволила промолчать, и потому Сигрид огрызнулась. Конунг посчитал её слабой, а она не была слабой и уже доказала это, когда сражалась против его воинов в том фьорде. Тогда-то никто из них помыслить не мог, чтобы относиться к ней как к немощной девке!

Стиснув кулаки, Рагнар выдохнул. Он злился — это было видно по тому, как напряглись плечи, как заходили желваки.

Но сдержался.

— Да, — сказал он глухо. — Не просила. Но я спас. И принёс тебя в Вестфольд.

— Зачем? Чтобы продолжить держать меня рабыней при себе и требовать предать брата? — Сигрид слабо усмехнулась.

Рагнар медленно покачал головой, словно не веря тому, что слышал.

— Брата, который давно предал тебя и заманил в ловушку? — презрительно спросил он.

— Он не заманивал! — резко ответила Сигрид. — Я сама решила напасть на твоих людей, конунг!

— Довольно, — осадил её Рагнар и поморщился. — Ты глупа, если думаешь, что я тебе верю. И трижды глупа, если думаешь, что предавший единожды сдержит слово. Что Фроди пообещал тебе за молчание, Сигрид?

Каждое слово конунга било точно в цель. Когда Рагнар замолчал, воительница почувствовала невероятную, смертельную усталость. Споря с ним, она выдохлась и теперь ощущала себя... слабой. Такой жалкой и слабой, что самой от себя ей сделалось противно.

Она отвернула голову, чтобы на него не смотреть, и услышала недовольный, раздражённый вздох.

Воцарившееся молчание давило на Сигрид, прижимая к шкуре. Она могла думать лишь о том, чтобы конунг побыстрее ушёл, и эта пытка закончилась.

Наконец, Рагнару это надоело. Больше конунг не стал ничего говорить, только откинул занавесь и вышел наружу. Сигрид ещё долго смотрела ему в спину.

Она запуталась — это всё, что она знала.

Зачем, ну зачем он её спас?! Не ради долга жизни! Он бы появился, попроси Сигрид себя спасти, а она этого не сделала. Напротив, ослушалась конунга и кинулась на медведя с одним ножом, прекрасно понимая, что это сродни самоубийству.

Глупая, гордая Сигрид...

С того дня воительница стала стремительно поправляться. Она словно спешила нагнать три пропущенных седмицы. Уже на второе утро она смогла сесть без чужой помощи, а на четвёртое — встать. Мать конунга Ярлфрид теперь заходила к ней редко, и рабыни меняли ей повязки и приносили еду и целебные отвары.

В самый первый раз Сигрид долго смотрела на шрамы, что навсегда останутся на её груди. Они казались ужасными, но она видела даже сквозь покраснения и отёки, что швы были наложены бережно. Тот, кто накладывал их, старался, чтобы даже после столь страшных ран шрамы выглядели почти красиво.