Верховная похолодела:

«И-и-и⁈»

«Вчера вечером один из ублюдочных жрецов Эммета пытался Очистить Лауду, но напоролся на твоего мужа и сдох. А я… я даже не почувствовала, что им угрожает опасность!»

«Как это?» — растерялась Верховная, услышав в голосе богини тщательно скрываемый страх за ее любимого мужчину.

«Одно из правил Равновесия. Не позволяет видеть самых сильных старших жрецов других богов и богинь…»

«Они в порядке⁈»

«Да, в полном. А я — нет!» — взвыла богиня. — «Светоч наведывался к ним ВЧЕРА. А Зеркала Души я им дала только СЕГОДНЯ. И только после просьбы Бергена!!!»

Нервная дрожь, сотрясающая Гису, никак не унималась, и жрица попробовала подумать не о том, какой ужасной участи избежали Лорак, Мегги и их подзащитная, а о будущем. И буквально через десяток ударов сердца испугалась еще сильнее. После чего обратилась к богине:

«Я, пожалуй, тоже попрошу. Дать такие же Зеркала Души всем жрицам, послушницам и Защитникам. Ведь Эммет потерял Светоча и, вне всякого сомнения, винит в этом нас. А о его мстительности не слышал только глухой…»

— О чем задумалась? — внезапно повернувшись к ней лицом, требовательно спросила Рыжая и уставилась в глаза так, как будто надеялась увидеть в них что-то очень нехорошее.

Наргиса немного поколебалась и… вывалила на нее все то, что скопилось на душе: мысли о том, что там, у алтаря, должна была оказаться не Янинка, а она; что война между Эмметом и Аматой становится все ожесточеннее, а значит, надо готовиться к куда более серьезным неприятностям; что Лорри и Мегги придется гораздо сложнее, чем им, так как они волею Судьбы оказались в самом горниле, и так далее.

Рыжая слушала, не перебивая, не шевелясь и, кажется, даже не дыша. А когда запал Верховной иссяк, гневно раздула ноздри и нехорошо прищурилась:

— Значит, по-твоему, у алтаря должна была оказаться ты⁈

— Ну да! Ведь он искал подхо— …

— Дура!!! Меня не сковывали воспоминания детства, поэтому я ударила Проклятием, НЕ ЗАДУМЫВАЯСЬ! И, тем самым, не дала Гийору возможности схватиться за меч. А тебя бы он ЗАРУБИЛ! Так же легко, как того урода, который назвал тебя похотливой курицей! В общем, перестань страдать из-за ерунды и поблагодари Таору за то, что сохранила тебе жизнь…

Глава 23. Лорак Берген.

18 день месяца Высокого Неба.

Утро очередного дня пребывания на небольшом островке в центре одного из безымянных озер, затерянных в чаще Портоланского леса, ничем не отличалось от нескольких предыдущих. Я проснулся незадолго до рассвета, порадовал Амату немудреными ласками эдак с половину мерного кольца, затем с большим трудом достучался до разумов Мегги и Лауды, разомлевших до состояния нестояния, дал дамам позавтракать и поваляться рядом с кострищем, а потом до полудня гонял по порядком надоевшей поляне. Когда обе красавицы перестали связно мыслить и начали ошибаться в самых простых связках и переходах, дотолкал их до крошечного заливчика, почти со всех сторон окруженного высоченными деревьями, загнал в воду и упал между ними.

Ну да, расслабился и сам. А что мне оставалось делать? Заботу о нашем пропитании взяла на себя Амата, по нескольку раз в день вселяющаяся в тело моей супруги и использующая любой предлог, чтобы поохотиться. Лауда, изо всех сил старающаяся быть нужной, занималась хозяйством — потрошила добычу, на пару с Мегги или в компании регулярно заглядывающих на огонек богинь готовила еду, накрывала на «стол» и мыла посуду. К стирке меня тоже не подпускали — от любого моего взгляда в сторону грязной одежды дамы становились на дыбы и проявляли обычно не демонстрируемые черты характеров. Оставалось только тренироваться, собирать валежник, обихаживать лошадей и думать о будущем. Но тренировались мы по два раза в день, в компании с высокими госпожами или без, выкладываясь на каждом занятии так, как будто жили последний день. Сбор валежника превращался в неспешную прогулку к северной оконечности островка, к которой южный ветер прибил целую гору сушняка. На порядком обленившихся кобылок я тратил от силы одно мерное кольцо в день, а о будущем не думал вообще. Ибо о происходящем в большом мире я не знал ровным счетом ничего. Почему? Не знаю — после пяти дней безумных попыток прорваться сквозь сплошное кольцо оцепления и нескольких ожесточенных стычек, в которых каждый из нас троих получил по нескольку не очень приятных ран, Амата с Майларой кружными путями привели нас на этот остров, запретили его покидать до их разрешения, и перестали отвечать на любые вопросы о действиях Светочей Эммета Благочестивого, оскорбленных нами хамлатских дворян и, как ни странно, о таммисской части моего цветника! Хотя нет, о нем пару раз вспоминала Амата. Но ограничивалась фразами вроде «О них можешь не беспокоиться, я за ними приглядываю» или «Ну, я же сказала, что с ними все хорошо!»

Первые несколько дней вынужденного «заключения» я на них обижался. Но в какой-то момент, заново переживая все то, что эти богини сделали для нас, вдруг сообразил, что они в своих действиях не могли не выйти за пределы разрешенного Таорой Неумолимой. А значит, теперь делали вид, что продолжают оставаться белыми, пушистыми и совсем-совсем безобидными. Вывод показался более чем логичным, поэтому я поделился им с Мегги, переживавшей за Гису и Янинку ничуть не меньше меня. А успокаивать Лауду не было никакой необходимости: она была счастлива до невозможности, ведь тут, на острове, могла находиться рядом с нами с раннего утра и до позднего вечера.

В общем, рухнув в воду, я закинул руку за голову и бездумно уставился в небо, затянутое легкими перистыми облаками. Через некоторое время зашевелилась Мегги, благодаря Искре оклемавшаяся быстрее принцессы — обозвала меня истязателем, подползла поближе и пристроила голову на грудь. Конечно же, не забыв обнять за шею и закинуть колено на бедро.

Это ее действие было настолько привычной частью обыденного «целого», что я, не задумываясь, приподнял левую руку, дабы моя подзащитная тоже смогла занять любимое место.

Лауда тут же оказалась на ногах и, процитировав любимую фразу Аматы «Массаж через одежду — это не массаж», принялась раздеваться. Причем так, как это обычно делала богиня Жизни, вселяясь в любое из доступных тел — красиво, пластично и очень, очень медленно. Дабы я ненароком не забыл оценить очередные изменения любимой «игрушки» и вкус «мастерицы».

Само собой, я отреагировал именно так, как ожидалось — полюбовался телом, которое, стараниями Аматы и Мары, с каждым днем становилось все совершеннее, ничуть не кривя душой, сказал, что считаю себя самым счастливым мужчиной на всем Дарвате, так как могу любоваться такой красотой, дождался, пока засиявшая подзащитная скользнет под руку, и принялся разминать ее шею, плечи и спину.

Нет, никакого намека на интерес ко мне, как к мужчине, в этом «танце с раздеванием» и последующем поведении не было — Лауда не претендовала ни на место в моем сердце, ни на тело. И совсем не потому, что помнила о Правиле Трех Цветков — просто успела врасти в Мегги всей душой, а Гису и Янинку уважала уже за то, что они были дороги мне. Причина «столь развратного» поведения была куда проще: так и не сумев привыкнуть «издевательствам» богинь, менявших ее лицо и тело чуть ли не во время каждого вселения так, как того требовало настроение, она искала в моих глазах хоть какое-то подтверждение того, что очередной «промежуточный результат» как минимум интересен. И, конечно же, находила. Ибо, как бы ни развлекались Амата с Марой, каждый новый добавленный ими «штрих» делал Лауду еще женственнее и прекраснее. А я не видел причин это скрывать…

…Через пару рисок, когда довольное мурлыканье принцессы стало неприлично громким, ее примеру последовала и Мегги. И внезапно заставила меня увидеть наше обычное времяпрепровождение с неожиданной стороны: получалось, что вот уже больше месяца подряд я встречал рассветы и ночную тьму, обнимая эту парочку! А здесь, на острове, вообще превратился во что-то вроде их любимой подушки — они пристраивались ко мне после каждой тренировки и трапезы. И, конечно же, не отказывали себе в этом удовольствии перед тем, как отойти ко сну!