Тем не менее, четырех новых послушниц поздравила сама. Потом поручила их заботам Янины, не без помощи Аматы добралась до своих покоев, рухнула на кровать и мысленно поинтересовалась:

«Четыре чистые души из ста двадцати с лишним! Не понимаю, зачем вы с нами возитесь?»

«Эти четыре чистые души живут в том же самом мире, что и все остальные. И если им не помочь сегодня…»

«…то завтра заляпают в грязи и их?»

«Да…»

«Достойно…» — признала жрица и виновато вздохнула. — «Но вы, боги, намного сильнее нас: сохранять способность сострадать, день за днем окунаясь в такую грязь, мы, люди, не в состоянии!»

«Во-первых, не обобщай — мы, боги, совершенно разные. И если я отличаюсь долготерпением и милосердием, то ждать того же от Шангера Яростного или Эммета Благочестивого точно не стоит! Во-вторых, не забывай о том, что я делаю это всего четыре раза в год, а все остальное время наблюдаю за жрицами, в которых грязи нет. И, в-третьих, твой муж умудряется сохранять чистоту души, хотя воздает сторицей самым худшим представителям вашего племени…»

«Да, Лорри особенный…» — вымученно улыбнулась жрица.

«Вы все особенные…» — после небольшой паузы призналась богиня. — «Поэтому-то я к вам и приросла…»

Глава 11. Принцесса Лауда Хамзай.

3 день месяца Летних Гроз.

Надежда на то, что следом за двумя спокойными днями наступит точно такой же третий, умерла в муках ближе к концу четвертого мерного кольца, то есть, за считанные риски до выезда на очередную тренировку. По словам Лорри, в этот раз ощущение приближающихся неприятностей было не таким уж и сильным, но он предпочел не рисковать и отменил поездку. Я нисколько не расстроилась: да, мне хотелось отыграться за вчерашний разгром или хотя бы уступить Бергену не десять схваток из десяти, а хотя бы восемь. Но подставлять под удар Лорака и Мегги из-за такой ерунды не собиралась.

Найти занятие на «лишних» полтора мерных кольца проблем не составило — быстренько закончив начатую разминку, я разделась до нижнего белья, завалилась на кровать и нахально заявила, что готова к ощупываниям, поглаживаниям и другим бесстыдствам. Естественно, еле слышным шепотом, так как выносить на всеобщее обсуждение эту грань моих отношений с Бергеном и Мегги в мои планы не входило.

Жрица Аматы Милосердной тут же подхватила эту игру — уперла в бока кулачки, грозно нахмурила брови, дождалась вспышки «ужаса» во взгляде любимого мужчины, подманила его пальцем и… поручила изучить мои кровеносные сосуды. А потом уточнила, что он должен проследить каждую плеть от сердца до того органа или конечности, который она питает.

Лорак посерьезнел, сел рядом со мной, положил правую ладонь между моих грудей и закрыл глаза. Через двенадцать ударов сердца его рука медленно поползла к правой ключице. Потом описала небольшой полукруг, на пару мгновений замерла под левой ключицей, где плеть разделялась на две части, и коротенькими рывками двинулась к левому плечу. Наблюдать за тем, как жрец борется со своей «немощью», было безумно интересно: каждое смещение руки сбивало «глубину» и «ширину» его «взгляда», а настраиваться достаточно быстро Берген еще не умел. Зато выкладывался до предела, поэтому к моменту, когда его ладонь добралась до локтя, был мокрым насквозь и дышал, как загнанная лошадь. Но не остановился. И, проследив за лучом до середины предплечья, так перенапрягся, что «ослеп».

В этот раз я не испугалась — дождалась, пока Мегги уложит его на спину и накроет пострадавшие глаза ладошкой, вцепилась в широченное запястье мечевой руки и сочувственно сжала пальцы.

Жрец благодарно улыбнулся и расслабился. А чуть менее, чем через сотню ударов сердца сел, поцеловал любимую женщину в щечку и снова потянулся ко мне. Я тут же сосредоточилась на своих ощущениях, почувствовала новое прикосновение и удивленно уставилась на Лорака. Еще бы — вместо того, чтобы искать «потерянную» плеть, он ласкал один из шрамов, уродовавших мое предплечье, и при этом невидящим взглядом смотрел в потолок!

Пока я вглядывалась в лицо Бергена, пытаясь понять, о чем он думает, мужчина ни разу не пошевелился. Потом как-то резко пришел в себя, нащупал подушечкой указательного пальца безобразное вздутие на одном из концов чем-то «понравившейся» белой «полоски», приказал Мегги лечь рядом со мной и прижал левую ладонь к ее предплечью.

Следующие риски полторы он опять изображал статую, поэтому я ушла в свои мысли: вспомнила, как получила эту рану, как на меня орал отец, когда ее обнаружил, и сколько времени она заживала. А когда руку обожгло жаром, пришла в себя и решила, что брежу: палец Бергена очень-очень медленно скользил по белой полосе, оставляя за собой чистую и абсолютно здоровую кожу!!!

Следующие несколько мгновений я, кажется, даже не дышала. Потом кинула взгляд на жрицу Аматы Милосердной и вообще онемела: она смотрела на то, что делает Лорак, открыв рот и вытаращив глаза! Мало того, когда Защитник полностью убрал шрам и смахнул со лба бисеринки пота, облизала пересохшие губы, осторожно дотронулась до его бедра и хрипло спросила:

— Как⁈

— Вот так! — устало усмехнулся он и «стер» еще одну белую полоску, причем заметно увереннее, быстрее и легче, чем первую. Потом восстановил силы, убрал все четыре оставшихся и, пошатываясь, ушел в переднюю комнатку.

Мегги тут же вцепилась в мою руку и закрыла глаза. А через половину риски оставила ее в покое и растерянно захлопала ресницами:

— Ваше высочество, так не бывает! Любое исцеление оставляет хоть какие-то следы, а тут их нет! Вообще!! Если, конечно, не считать мерцания в мышцах!!!

Я тут же внимательнейшим образом изучила собственное предплечье, сравнила его с предплечьем жрицы, и нервно хихикнула:

— Вообще-то один след все-таки есть: там, где были шрамы, нет ни одного волоска…

…Вернувшись из передней комнатки, Лорак предложил избавить меня от всех лишних «украшений». Я, конечно же, сначала обрадовалась не на шутку. Но, хорошенечко подумав, пришла к выводу, что убирать можно все, кроме шрама на скуле. Того самого, которым меня когда-то наградил «любимый» старший брат. И объяснила логику своего решения.

Посмотрев на след от удара первым «боевым» ножом Иттара, жрец двух богинь скрипнул зубами, но спорить не стал — убрал отметину, оставленную вторым братом — коротенький, в половину ногтя, шрам, «удлиняющий» рот. И, как потом выяснилось, заодно «стер» родинку над верхней губой. Потом отправил в небытие следы от ударов боевыми и тренировочными мечами на правой руке и правом боку. А после небольшого отдыха — шрамы от неудачных падений на голенях и коленях.

Когда со всей мелочью было покончено, я, трясясь, как лист на ветру, подставила Бергену правое бедро и низ живота, то есть, места, на которые Иттар когда-то «совершенно случайно» опрокинул ковш с кипящим взваром.

Над огромным пятном от ожога, из-за которого я весны три подумывала об уходе из жизни, Лорак чах почти два с половиной мерных кольца! Причем чах в прямом смысле слова — поработав риски две-три и выплеснув вместе с Искрой все силы, он падал на постель, восстанавливался и снова принимался за дело. Видя, как сильно он устает, мы с Мегги пытались уговорить его растянуть исцеление на несколько дней или, хотя бы, делать подлиннее перерывы, но жрец нас не слышал. Мало того, на самом последнем пятнышке выложился так, что я до смерти испугалась за его здоровье и, разозлившись, высказала этому ненормальному все, что думала по поводу безрассудства, граничащего с глупостью.

Он слабо улыбнулся, убрал руку со вздувшимися жилами с моего лона, поднял взгляд к потолку и как-то странно вздрогнул. А потом прижал ладони ко мне и Мегги, вздрогнул снова… и меня выгнуло коромыслом от ощущения безумного, ни с чем не сравнимого блаженства!

Мгновением — или вечностью? — спустя, не без труда вынырнув из омута сладостной истомы, я еле слышно выдохнула:

— И что это было?

— Благодать… — таким же слабым шепотом ответила «сестрица».