Как ни брыкалась девушка, но справиться с двумя высоченными и тяжеленными мужчинами, да еще и бросившимися на нее из-за портьеры, Лауда не смогла. Поэтому через считанные мгновения оказалась в какой-то темной комнате, со всего маха рухнула спиной на пол и продолжила сражаться за свою честь. Но тот самый момент, когда один из насильников стал ее душить, а второй разорвал платье, в комнату ворвался Грозный и спас дочь от бесчестья. Надо ли говорить, что в этот момент «живое оружие» приняло на себя первый долг жизни?

Второй долг жизни был навязан приблизительно так же — Анзор придумал ловушку, Лауда в нее вляпалась и выжила «только благодаря отцу». Поэтому зауважала его еще сильнее и была готова на все, чтобы воздать ему добром за добро.

— Вот и воздала… — горько подытожила она, закончив описывать все грани своего отношения к Грозному после несостоявшейся «попытки похищения». — Согласилась заменить Юмми. И шла к неминуемой смерти, как корова на бойню. До тех пор, пока не поняла, что заберу с собой не только тебя, по долгу Служения готового к смерти, но и Мегги, которая всю жизнь дарила миру только добро! Слава Амате, оба пережитых мною Суда все еще горели в памяти, поэтому я попробовала взвесить на весах слово, данное отцу, и слово, данное тебе.

— «Мечтаю, чтобы ты почувствовал, что я тебя никогда не подведу»? — по памяти процитировал я.

Девушка утвердительно кивнула и мелко-мелко задрожала:

— А когда поняла, что стану клятвопреступницей в любом случае, выбрала сторону, к которой приросла душа. И успокоила себя тем, что даже если вы меня не поймете, то все равно останетесь жить, а отец потеряет не так уж и много — одну из абсолютно ненужных дочерей.

Я ласково провел по ее волосам и неожиданно для самого себя выдохнул:

— Ты выбрала родственную душу. Я когда-то сделал куда большее…

Лауда застыла.

— У меня была сестра-близнец. Тоненькая, как хворостинка, с огромными голубыми глазами и добрая, как Амата. Каждое утро она врывалась в мою спальню, распахивала окно и улыбалась Дайру. А его лучи, запутавшись в буйной копне очень светлых волос, превращали Райяту в маленький, но невероятно красивый одуванчик…

Прошлое, о котором я не рассказывал никому и никогда, рвалось наружу, как гвозди из матерчатого мешка. Я делился воспоминаниями о мерных кольцах, проведенных с сестричкой в засадном «гнезде» на старом дубе, о том, как закрывал ее собой от взбесившегося кобеля, как вместе с ней пришивал оторвавшуюся ногу старой тряпичной кукле, как выслушивал немудреные детские тайны и как посвящал ее в свои.

Заново проживать те счастливые риски было так приятно, что я уходил все глубже и глубже в воспоминания, спрятанные в самой глубине души. Рассказал, как Райята дневала и ночевала возле моей кровати, когда меня подкосила снежница, а я не узнавал ее в бреду и называл мамой. Как мы с ней сбежали в лес, чтобы найти четырехлепестковый мармарис, положив под подушку который невинная девица непременно должна была увидеть во сне своего суженого, и потерялись. Как скитались по Морагской чаще, питаясь ягодами, орехами и грибами, и ночевали, как потом выяснилось, в медвежьей берлоге.

Приятные моменты вспоминались так легко, как будто мне ворожили боги. И я, наслаждаясь прошлым, в кои веки не рвущим сердце, очень не хотел ворошить то, что должно было вызвать боль. Но пришлось:

— Незадолго до того, как нам исполнилось по двенадцать весен, отец ушел в очередной набег. Правда, в разговорах со мной он называл их военными походами и расписывал такими красками, что я мечтал побыстрее вырасти, чтобы вместе с ним защищать сирых и убогих от несправедливости и зла. Увы, в этот раз воинское счастье оказалось на стороне противников отца, и его привезли домой в горячечном бреду. По большому счету, раны были пустяковыми — он потерял три пальца на правой руке и поймал бедром стрелу. Но их отрядный лекарь оказался недостаточно хорош, а обратиться к Амате за исцелением отец не мог, так как знал, что никогда его не получит…

Выздоравливал отец долго и мучительно, так как обе раны загноились. А когда все-таки встал на ноги, то почти сразу же начал пить. Еще бы, потеря большого пальца на правой руке превратила его из воина в никому не нужного калеку. А для него это было хуже смерти.

Пил он жутко, опустошая винные подвалы, заполнявшиеся и добрым десятком поколений наших предков, а потом и им самим. Когда они показали дно, начал скупать вино чуть ли не обозами. И ничего удивительного в этом не было, ведь он топил горе не один, а с многочисленными «друзьями» и «товарищами по оружию». А в один далеко не прекрасный день набрался так, что увидел женщину в Райяте. Я был с ней рядом, и пытался образумить и его, и его ублюдочных товарищей по оружию. Но куда там, мужчины, одурманенные многодневным пьянством, слышали только свою похоть…

— Я, двенадцатилетний мальчишка, убил четверых. Сначала тех двоих, которые прижимали Райяту к полу, затем того, кто вспорол ее одежду засапожником, и закончил тем, кто попытался зарубить меня… — рассказывал я, закрыв глаза и видя все то, о чем говорил. — Увы, их было слишком много. И не мальчишек, а опытных бойцов, прошедших не одну войну. Поэтому я нарвался на удар кулаком в лицо и потерял сознание. А она… Райята была не первой девушкой, которая попала в лапы этим ублюдкам, и опыта им было не занимать — они связали ее так, чтобы она не мешала им тешить похоть, и при этом не могла ни сопротивляться, ни развязаться, ни откусить себе язык. Потом дорвались до ее тела. И терзали его до тех пор, пока она умерла от потери крови…

Давно забытое лицо отца возникло перед внутренним взором так легко, как будто я видел его только накануне — сальные, давно не мытые и не чесанные волосы омерзительными лохмами падали на лицо. Воспаленные глаза, в которых не было ничего человеческого, запали и «украсились» глубокими черными мешками. Пересохшие губы потрескались. В основательно поредевшей и поседевшей бороде запутались крошки и мелкие обрезки мяса. А из одной ноздри свисала зеленая сопля:

— Лорри, а хде Райята? И для чего тебе этот нож?

— Я хотел забрать его жизнь, глядя ему в глаза… — не без труда вынырнув из омута «любимого» кошмара, горько усмехнулся я. — И опять переоценил свои силы — опухший от пьянства, с гудящей головой и трясущимися руками, он все равно оставался воином. Поэтому с легкостью отбил атаку и снова отправил меня в беспамятство. А пока я валялся без сознания, наткнулся на тело моей сестрички, понял, что натворил, и… продолжил пить. Сначала, вроде как, оплакивая ее, а потом просто потому, что не пить уже не мог.

— И ты ушел за справедливостью в ближайший храм Майлары? — срывающимся шепотом спросила Лауда.

Я коротко кивнул:

— Да. И она мне ее подарила: через полтора месяца после того, как я возложил руки на алтарь, жрец по имени Нерес занес мне в келью мешок с семью головами…

Глава 20. Наргиса Берген.

1 день месяца Высокого Неба.

Негромкий стук в дверь кабинета раздался очень вовремя — к этому времени Гисе до смерти надоело складывать цифры, проверяя отчеты за прошлый месяц, и она искала хоть какой-нибудь повод, чтобы хоть ненадолго отвлечься от работы.

Причина, сподобившая дежурного Защитника покинуть пост у ворот и подняться к ней в кабинет в середине рабочего дня, показалась ей достаточно серьезной для того, чтобы с чистой совестью отложить перо и отодвинуть в сторону ненавистные свитки пергамента — в монастырь прибыл Гийор Тамм! Тем не менее, спешить вниз не стала — подошла к зеркалу, убедилась, что темных кругов под глазами почти не видно, а лицо не такое уж и бледное, убрала пару непослушных прядей под простенький деревянный ободок и, одернув повседневный жреческий балахон, вышла в коридор.

Друг детства нашелся перед парадными дверями главного храма Аматы — стоял, запрокинув голову, и с интересом рассматривал фреску, изображающую лик богини Жизни. На появление Наргисы отреагировал ожидаемо-приятно — расплылся в искренней улыбке, раскинул руки в стороны так, как будто собирался ее обнять, потом сконфуженно вздохнул и поклонился: