«Все, они выложились до предела…» — виновато выдохнула Амата. — «Вернее, почти до предела. Сейчас наревутся, отоспятся и придут в себя…»
В том, что она им не навредит, я нисколько не сомневался. Поэтому просто открыл душу и выплеснул наружу всю благодарность, которую чувствовал в этот момент. Потом высказал то же самое словами. И, кажется, перестарался: присутствия Аматы стало слишком много, а потом до меня донесся хриплый смешок. Уже издалека:
«Мне надо остыть. Поэтому я ушла. А то не выдержу и сорвусь…»
…Остывала она не так уж и долго — стоило Мегги снять с поперечин первые прутья с исходящей соком жареной рыбой, как я ощутил сразу два божественных присутствия и услышал голос Майлары:
«А мне попробовать дадите?»
Дали. Вернее, дала. Лауда. Уступив второй покровительнице половину тела. И вокруг костра сразу стало весело.
Честно говоря, первые несколько рисок ужина я прислушивался к гостье, пытаясь найти в ее эмоциях хоть какой-нибудь отзвук той войны, которую она вела с последователями Эммета Благочестивого. Но она наслаждалась вкусом красноперок и шутливой застольной перебранкой так истово и искренне, как будто жила только ими. И я постепенно расслабился. Потом дамы в четыре голоса вытребовали у меня початый кувшинчик, заныканный после первой пьянки, и веселье очень быстро влетело в единожды накатанную колею. И пусть вина было маловато, зато избыток Благодати позволил им набраться ничуть не хуже. А великолепная погода и наличие поблизости озера с чистой водой позволили дурить с куда большим размахом и заметно дольше: для того, чтобы мои спутницы не перебирали божественных сущностей, Амата и Мара постоянно менялись местами. И, естественно, пользовались этим для того, чтобы издеваться надо мной. Я не возражал — прекрасно понимая, что, развлекаясь, они пытаются хоть как-то отвлечься от проблем с Благочестивым, а Мегги с Лаудой — от мыслей о не очень приятном прошлом, неустроенном настоящем и непонятно, каком будущем. В общем, я поддерживал любые идеи. Начиная от игры в салочки в ночном озере и заканчивая тренировочным боем на прутиках из-под жареной рыбы по правилам «каждый за себя». Ну, и для полного счастья шутил и делал комплименты. Всем четверым.
Не знаю, чьими стараниями, но вечер и первая половина ночи удались на славу — богини «ушли» счастливыми до невозможности, Мегги, «захорошевшая» до изумления, заснула чуть ли не раньше, чем мы забрались под нашу ель и попадали на ложе, а Лауда захотела поговорить. И, дождавшись, пока я устроюсь поудобнее, подлезла под правую руку:
— Знаешь, у меня такое ощущение, что все это уже было! И приятное послевкусие после веселья, и воздух, пахнущий хвоей, и твое плечо под моей щекой, и мой шепот, и ладонь у меня на пояснице. Только кажется, что тогда я чувствовала тебя иначе… так, как будто на мне не было даже белья!
Сообразив, что она не помнит разговор, во время которого убедила меня с Мегги относиться к ней, как обычной девчонке, я на десяток ударов сердца выпал в осадок. А потом очень осторожно пересказал все, что тогда обсуждалось.
Дослушав меня до конца, девушка тихонько хихикнула, заявила, что она все-таки редкая умница, и, приподнявшись на локте, поцеловала в щеку:
— Спасибо! Это были самые счастливые дни в моей жизни…
Я облегченно перевел дух, почувствовал, что она требовательно выгибает спинку, и провел по ней подушечками пальцев. А через некоторое время как-то понял, что намечающийся разговор будет заметно менее радужным, чем предыдущий. Так оно, увы, и оказалось — основательно разомлев от моих прикосновений, принцесса вдруг переползла чуть повыше, пристроила ладошку на моей груди и вздохнула:
— Весь сегодняшний вечер и ночь я чувствовала себя богиней. Я знала, что на пару с Аматой или Майларой могу сделать абсолютно все и наслаждалась этим, пьянела от восхищения моей красотой, которое видела в твоих глазах, и не думала ни о прошлом, ни о настоящем, ни о будущем. А теперь вдруг сообразила, чего мне не хватает для полного счастья.
— И чего же? — сообразив, что она ждет наводящего вопроса, еле слышно спросил я.
— Уверенности в том, что ты меня никогда не оттолкнешь… — после небольшой паузы ответила девушка и запечатала мне рот своей ладошкой: — Нет, разумом я понимаю, что ты принял меня даже такой, какой я была, и дружишь без стилета в рукаве, но душа все равно требует ясности! И отнюдь не с твоей стороны: я хочу, чтобы ты заглянул в мое прошлое, увидел все то, из-за чего я нарушила единожды данное слово, и либо осознанно принял решение сохранить имеющиеся отношения, либо отобрал у меня надежду на будущее рядом с вами.
Несмотря на не очень приятную тему разговора, никакого особого надрыва в ее голосе не чувствовалось, поэтому я пообещал выслушать все то, что она сочтет нужным рассказать. Хотя заранее уверен, что ничего из услышанного не изменит моего отношения.
Лауда благодарно потерлась щекой о мое плечо и криво усмехнулась:
— Помнишь, я говорила, что мой отец — воин и по воспитанию, и по духу? Так вот, как оказалось, войны, в которых он участвовал, и десятки городов, взятые им на копье, изменили его восприятие этого понятия не в лучшую сторону. Если для меня воин — это, прежде всего, защитник, то для него почему-то мужчина! А женщины — всего лишь добыча. Или награда, взятая согласно Праву Сильного…
Как я понял из дальнейшего рассказа принцессы, Анзор Грозный относил к понятию «женщина» абсолютно всех, не делая исключений даже для своей жены. И относился к ней ненамного лучше, чем к тем, кого брал во взятых на копье городах. Но… только в тот период, пока она рожала ему сыновей. А со дня появления на свет Лауды возненавидел, ибо считал, что у настоящих мужчин девочки рождаться не должны.
Определенные причины для подобной уверенности у него были — многочисленные фаворитки, которых он покрывал, с завидной регулярностью рожали ему мальчишек. Точнее, приносили показывать только их. А девочек прятали, прекрасно зная, что он от них не в восторге. В общем, появление на свет второй законной дочери, Юммилии, он воспринял, как неожиданный удар в пах. И отомстил. Жене. Быстренько сведя ее могилу.
Наказывать младшую дочку за «грехи» матери счел несправедливым, но особой любви к ней не проявлял. И никак не мог определиться со своим отношением к старшей: то, что она сильно походила на мать статью и лицом, вызывало ненависть, а невероятное упорство в постижении искусства владения мечом — уважение. В какой-то момент эта двойственность настолько надоела, что он решил проблему «так, как полагается воину» — начал выковывать из Лауды живое оружие. И дал сыновьям команду почаще испытывать девочку на излом, дабы она постепенно перековалась из «заготовки» в «настоящий клинок»!
Честно говоря, слушая описания того, как они это делали, я долго не мог понять, как Амата смогла признать этого мужчину достойным божественной помощи! Но после того, как заставил себя посмотреть на ситуацию со стороны и без лишних эмоций, пришел к выводу, что Милосердная поступила верно — оказав помощь венценосному ублюдку, она ЗАБРАЛА у него целых двадцать весен жизни и возможность ее продления, заодно выведя его старшую дочь из-под удара. Поэтому дальнейший рассказ Лауды я слушал значительно спокойнее:
— Незадолго до того, как мне исполнилось четырнадцать весен, отец решил, что выковываемый клинок должен признавать лишь руку хозяина, и подошел к решению этой проблемы со свойственным ему хитроумием. Выполняя полученное распоряжение, глава Тайной службы где-то нашел бродячего Светоча Благочестивого и приволок во дворец. А отец пообещал пленнику свободу в обмен на два Очищения. Тот, конечно же, согласился, и половинку с небольшим вбивал в головы двух молодых дворян из хиреющих родов то, что требовалось «владельцу выковываемого клинка». После чего умер, ибо держать слово, данное врагу, отец считает необязательным. А через несколько дней дворяне-марионетки «совершенно случайно» забрели в коридор, ведущий в мои покои, в тот момент, когда я возвращалась с тренировки…
