— Возвращался в монастырь Пламенной после Воздаяния по улице Оплывшей Свечи. Когда подошел к храму Благочестивого, почувствовал неприятный привкус на губах. Потом заметил неплотно прикрытую калитку монастыря Аматы и решил проверить, все ли там в порядке…

— Это было восемь весен тому назад, верно⁈ — перебила его я, сообразив, что именно могло заставить его так напрячься. — В ночь с шестого на седьмой день месяца Облетающей Листвы, которую потом стали называть Кровавой⁈

Он медленно кивнул.

Я торопливо облизала пересохшие губы, приподнялась на локте и прикипела взглядом к его лицу:

— Значит, это ты зарубил шесть с лишним десятков неррейнцев, собиравшихся вырезать жриц Милосердной⁈

— Их было двадцать четыре, а остальных добавила молва… — угрюмо ответил он. — И им заплатили не за убийства.

— За половину весны до этого в наш монастырь приезжал третий сын короля Неррейна, принц Шелех с говорящим прозвищем Паскуда… — внезапно подала голос Мегги. — Проглядев прошлое этого ублюдка, Милосердная напрочь отказалась продлевать такую жизнь и увенчала его чело самым большим черным маалем, который я когда-либо видела. Он взбесился — сначала попытался расколоть алтарь, а когда убедился, что это невозможно, пообещал страшно отомстить. Тогдашняя Верховная приняла эти слова к сведению, и следующие несколько месяцев выставляла по два стражника на каждый пост. Но нападений все не было и не было, и она расслабилась. А через какое-то время отряд неррейнцев, наполовину состоящий из жрецов Аргала и изображавший воинов таммисской городской стражи, запалил рядом с задней стеной монастыря несколько огромных вязанок сонника. Дым этой травы начинает пахнуть далеко не сразу, поэтому все, кто в тот момент находились в монастыре, незаметно для себя погрузились в сонное забытье. Когда дым рассеялся, один из служителей бога Смерти перебрался через стену, открыл остальным калитку, и вся толпа отправилась выполнять задание нанимателя — зверски насиловать, а затем сажать на плохо оструганные колья служительниц Аматы Милосердной…

Мегги говорила тихо, спокойно и совершенно бесстрастно, но я видела ее глаза, понимала, что она заново переживает все, что случилось в ту ночь, и явственно ощущала боль, которая рвала душу этой женщины!

Берген тоже видел, насколько ей тяжело это вспоминать, поэтому попытался прервать ее рассказ, заявив, что он ворвался внутрь и всех убил. Увы, жрицу это не удовлетворило — она прижала палец к его губам и снова уставилась мне в глаза:

— Когда Лорак обнаружил в захабе изуродованный труп стражника, неррейнцы уже хозяйничали на втором этаже Обители. Врывались в покои послушниц и жриц, гасили их Искры Обессиливанием бога Смерти и выволакивали в коридор. Потом насиловали до полусмерти, выносили из истерзанные, но живые тела наружу, насаживали на колья и расставляли красивым полукругом напротив центрального входа в храм. Да, Берген убил всех до единого, а Франа Каан, тогдашняя Верховная, через четыре месяца подобралась к Паскуде и ценой своей жизни одарила его посмертным проклятием, но Кровавая Ночь унесла жизни девяти служительниц Милосердной и навсегда изуродовала души еще четырем!

Представив себе то, что пришлось пережить женщинам, которые своим Служением несли в мир только добро, я зябко поежилась. А Мегги, заметив это, криво усмехнулась:

— Наргиса Лауш должна была стать четырнадцатой, а я пятнадцатой. Поэтому, закончив с исцелением тех, кому еще можно было помочь, мы отправились к алтарю, возложили на него ладони и заявили Амате, что выбрали себе Защитника. И станем его цветами даже в том случае, если для этого придется отказаться от Служения…

Глава 12. Лорак Берген.

7 день месяца Летних Гроз.

Тиллир примчался к нашей карете через полтора мерных кольца после полудня и радостно сообщил, что мы вот-вот подъедем к постоялому двору «Королевский Олень», в котором ее высочеству помогут подготовиться к торжественному въезду в столицу. Лауда, с раннего утра пребывавшая в отвратительнейшем настроении, завернулась в плащ, подошла к оконцу и желчно усмехнулась:

— Айвер, а ничего, что вторые сутки льет, как из ведра⁈

Советник поднял голову к низкому небу, затянутому тяжелыми черными облаками, и преувеличенно бодро улыбнулся:

— Ну да, погода не ахти. Зато церемонию не затянут!

— Церемонии не будет! — лязгнула сталью принцесса. — Я не собираюсь мокнуть под проливным дождем и подставляться под арбалетные болты своих новых соотечественников! Поэтому передайте всем заинтересованным лицам, что полюбоваться женой наследника Баруха Неукротимого они смогут только под крышей королевского дворца.

— Ваше высочество, а как же горожане⁈ — возмутился Тиллир. — Они тоже жаждут видеть супругу своего будущего короля!

— Вы уверены, что поездка в седле по улицам Ожа будет достаточно безопасна? — вкрадчиво спросила Лауда.

— Да!

— Что ж, тогда я одолжу свою Росинку, платье, вуаль и плащ вашей дочери — не далее, как вчера вечером вы в два голоса убеждали меня в том, что на нее можно положиться всегда и во всем. Вот и посмотрим, насколько можно верить этому утверждению.

Советник гневно сверкнул глазами и… расстроенно развел руками:

— Ваше высочество, Виета с радостью проехалась бы по Ожу вместо вас, если бы не кое-какие тонкости предстоящей церемонии…

— Доброе имя вашей дочери не пострадает! — пообещала моя подзащитная. — Я заключила ОТЛОЖЕННЫЙ брак, а значит, страстные объятия и жаркие поцелуи ей не грозят. Кроме того, мы с вашей дочерью одного роста, вуаль свадебного платья не просвечивает, а перед тем, как войти во дворец, мы с ней снова поменяемся местами!

Подвергать единственную и горячо любимую дочь опасности Тиллир побоялся. Признавать, что загнан в угол, не захотел. Поэтому заявил, что ему надо подумать. А через половину мерного кольца вернулся к нам и «расстроено» сообщил, что церемония встречи Лауды с принцем Дареном перед городскими стенами отменена из-за того, что этот участок тракта превратился в болото.

Эта маленькая победа радовала Лауду совсем недолго — стоило советнику умчаться в самое начало кортежа, как она потухла взглядом, задернула штору, раздраженно отбросила в сторону плащ и юркнула к Мегги под одеяло. Та тут же заключила венценосную подругу в объятия и, почти касаясь губами ее ушка, зашептала что-то успокаивающее.

Немного полюбовавшись на две темноволосые головки, я сел в свое кресло и продолжил доводить заточку меча до идеала. Увы, в этот раз привычное действо успокоения не приносило: мерно водя клинком по кожаному ремню, я все равно пытался представить, чем нас может встретить двор Баруха Неукротимого, побаивался за Лауду и Мегги, и с ужасом думал о том, что две весны в окружении одних врагов — это слишком много.

В какой-то момент ощущение сползания к бездонной пропасти стало таким сильным, что я не выдержал и «постучался» к Милосердной. А когда почувствовал, как теплеет большой мааль, виновато вздохнул:

«Доброе утро, Амата! Я тебя ни от чего не отвлекаю?»

«Привет, Лорри! — мурлыкнула богиня. — Рада тебя слышать! Кстати, мое сознание в разы шире вашего, человеческого, и охватывает весь Дарват целиком. В общем, уделить любимому мужчине часть своей души для меня не проблема…»

У меня сразу же потеплело на сердце — в мгновение ока оценив мое состояние, она решила меня развеселить! Не ответить на такой шаг навстречу я не мог, поэтому выбросил из головы все посторонние мысли и отшутился в том же духе:

«Любимому мужчине — и всего лишь часть?»

«Берген, миленький, я богиня, и меня очень-очень много!» — застенчиво призналась она.

«Стесняюсь спросить, где именно!» — ляпнул я, услышал хрустальные переливы ее смеха и почувствовал, что «выделенной мне части души» стало значительно больше:

«Надеюсь, что как-нибудь покажу…»

«Уже изнываю от нетерпения!»

Как ни странно, после этих слов в голосе Аматы появилась легкая грусть: