Пролог.

4 день месяца Великой Суши.

Седло начало уходить вперед и влево как раз тогда, когда Даратар Обух, полусотник Ближней тысячи короля Хамлата, сосредоточил взгляд на вершине Обзорного холма, только-только показавшегося из-за очередного поворота. Сознание, измученное безумной многодневной скачкой, отреагировало на это с приличным запозданием. То есть, уже после того, как тело самостоятельно выпустило из рук поводья, выдернуло ноги из стремян, оттолкнулось от крупа падающей лошади и ушло в перекат по самому краю пыльного, изрытого ямами, тракта. А затем отрешенно отметило, что перед началом затяжного подъема стоило пересесть на заводную. Несколькими рисками позже пришли досада, недовольство собой и жалость к павшему животному. Впрочем, ненадолго — не без труда встав и утвердившись в вертикальном положении, полусотник поправил съехавший в сторону пояс с мечом, вытер потное лицо тыльной стороной ладони, запоздало сообразил, что это бессмысленно, и в сердцах помянул Аргала. Потом сплюнул, подошел к несчастной кобылке, оглядел подергивающееся тело и изрядно отощавшие переметные сумки, обессиленно махнул рукой и подобрал с земли лишь обломок копья с зеленым бунчуком.

Приблизительно через половину мерного кольца, когда до высоченных внешних стен Таммиса оставалось всего ничего, пала и заводная. Но это было уже не важно, ведь от Серебряных ворот столицы мчался дежурный разъезд: кто-то из стражников с Дозорной башни оказался достаточно глазастым, чтобы увидеть символ Ближней тысячи и правильно оценить состояние гонца Баруха Неукротимого.

Следующие пару десятков рисок Обух толком не запомнил. Нет, в седле угольно-черного жеребца, которого ему уступил кто-то из подъехавших воинов, он держался без посторонней помощи, вовремя менял аллюр, не отставал от десятника, пробивающего дорогу в толпах праздношатающихся горожан, и даже иногда находил в себе силы горделиво подбочениваться. Но большую часть времени воспринимал окружающий мир лишь как чередование темных и светлых пятен. И изо всех сил старался не заснуть: до рези в и без того воспаленных глазах вглядывался в фасады проплывающих мимо домов, чтобы убедиться, что его везут не куда-нибудь, а по направлению к Золотому городу, контролировал свою передачу из рук городской стражи в руки рубак Алой тысячи, во время скачки по аллеям дворцового парка пытался сообразить, к какому именно входу они направляются. А когда крошечная кавалькада остановилась перед знакомым крыльцом, понял, что вот-вот уйдет в мир снов. Прямо в седле. Поэтому вытащил засапожник и решительно воткнул клинок в правое бедро.

Вспышка боли мгновенно вернула Даратару ясность мысли. Увы, всего рисок на пять. Поэтому на половине пути к Королевскому крылу он врезал по ране кулаком. И повторял этот удар каждый раз, как начинал соскальзывать во тьму безвременья. Сделал это и в приемной Анзора Грозного, чтобы предстать перед владыкой Шаномайна, оставаясь в сознании. А сразу после того, как ему озвучили правила поведения в присутствии короля и пригласили в кабинет, сжал рану пальцами. Но осторожно, чтобы прийти в себя, но не заляпать кровью идеально чистые ковры. В общем, через порог хорошо знакомого помещения он перешагнул, можно сказать, более-менее бодрым, сделал положенные четыре шага, остановился, прижал подбородок к груди, демонстративно сдвинул за спину кожаный тубус для писем и плавно опустился на одно колено.

Как и в прошлые разы, Каршад ограничился одним-единственным вопросом:

— Где?

— В левом рукаве поддоспешника. Изнутри… — ответил Обух. И целую риску изображал детскую игрушку, безропотно выполняя все требования телохранителей Грозного. А когда они вытряхнули его из котты, кольчуги и поддоспешника, добрались до настоящего письма и передали его своему сюзерену, вдруг почувствовал нешуточное облегчение. И даже разрешил себе поднять взгляд на одного из самых опасных воинов Дарвата.

За прошедший год побратим Баруха Неукротимого нисколько не изменился: в густых угольно-черных волосах одного из последних избранников бога войны не появилось ни одного седого волоска, скуластое лицо с тяжелым подбородком продолжало дышать здоровьем, а широченные плечи и бычья шея — запредельной мощью.

«А ведь ему уже за шестьдесят весен!» — подумал Обух, с завистью оглядев мечевое предплечье короля, выглядывающее из-под закатанного рукава свободной белой рубашки. Вернее, не само предплечье, а знак благоволения Шангера Яростного, алыми языками пламени изукрасивший загорелую кожу от запястья и до локтя. Потом ужаснулся толщине пальцев, сжимающих порядком пропотевшее письмо, восхитился густоте и аккуратности короткой бородки, перевел взгляд на орлиный нос с ярко выраженной горбинкой и невольно поежился, заметив, как раздуваются ноздри короля и как сдвигаются его брови.

Смотреть на лицо монарха, наливающееся воистину безумным гневом, было откровенно страшно, поэтому полусотник торопливо опустил голову и сосредоточился на изучении пола. Быстренько убедив себя в том, что мастерство тех, кто из разных пород дерева сумел создать картину, изображающую Таммис с высоты птичьего полета, заслуживает восхищения. Южную часть столицы Шаномайна, то есть, Грязь, разглядывать поостерегся, так как она располагалась точно за его спиной, Серебряный и Медный город — тоже, ибо видел их только краем глаза. Зато заставил себя оценить красоту зданий Золотого города и Храмового холма, «полюбовался» дворцом Каршадов, монастырями Шангера Яростного и Майлары Пламенной, «прошелся» по крупнейшим улицам и площадям, изучил поместья дворян из ближнего круга короля и так далее. Чем и занимался до тех пор, пока не услышал низкий горловой рык Анзора Грозного:

— Брачный кортеж обгонял?

Данатар поднял взгляд на короля и с огромным трудом заставил себя не отшатнуться — судя по жуткой тьме, клубящейся в глубине глаз, Каршад был в бешенстве и жаждал крови! Надо ли говорить, что ответ на заданный вопрос сорвался с уст сам собой:

— Да, ваше величество! Вчера во второй половине дня!

— Где именно они были?

— Въезжали в Беорн!

— Значит, до нас в лучшем случае доберутся завтра к вечеру… — недовольно пробасил король, в сердцах смял письмо, отбросил его в сторону, с хрустом сжал кулаки и ушел в себя.

Смотреть, как думает Грозный, было жутковато: густые брови короля сошлись к переносице, на рубленых скулах вздулись желваки, лицо побагровело, шея, толщине которой мог бы позавидовать матерый волкодав, вздулась, а в глазах поселилась Смерть. Но еще страшнее было не смотреть — стоило опустить взгляд, как холодела спина и слабели колени от одной мысли о том, что Анзор может сорвать злость на нем, Обухе. А о том, как этот воистину великий воин расправляется с теми, кто имел глупость вызвать его неудовольствие, полусотник слышал не одну тысячу раз. И очень не хотел, чтобы нечто подобное рассказывали о нем. Поэтому смотрел в грудь самодержцу и старался не привлекать к себе внимания.

Через пару сотен ударов сердца, показавшихся хамлатцу вечностью, владыка Шаномайна скрипнул зубами и, наконец, пришел к какому-то решению — вперил тяжелый взгляд в одного из воинов, стоящих по обе стороны от двери в приемную, и потребовал привести принцессу Лауду. А потом вспомнил и о существовании Обуха:

— Сколько дней ты потратил на дорогу?

— Семь, ваше величество… — хрипло ответил полусотник.

— Достойно… — удовлетворенно кивнул самодержец, вытащил из ящика стола кошель и бросил его в руки гонца: — Это моя благодарность за добросовестное отношение к службе. Ответа не будет, так что можешь хорошенько отдохнуть перед обратной дорогой. На этом все. Свободен…

Глава 1. Лорак Берген.

4 день месяца Великой Суши.

Харчевню со сломанной оглоблей вместо вывески мне показали местные мальчишки через пару мерных колец после заката. Как и обещали, издалека. Я вручил каждому сорванцу по ноготку, и, проводив взглядом рванувшие к ближайшей подворотне тени, сдуру вздохнул полной грудью. А когда в полной мере ощутил тошнотворную смесь из «ароматов» прогорклого масла, горелого мяса, кислой капусты, крови, мочи и дерьма, недовольно оглядел покосившееся здание, которое, по моим ощущениям, должно было развалиться от старости еще весен десять тому назад, вздохнул еще раз и решительно двинулся к крыльцу, освещенному догорающим факелом. Скорее почувствовав, чем увидев мое приближение, громила, подпиравший стену рядом со входной дверью, похлопал по лопатообразной ладони дрыном, одна из сторон которого была затейливо украшена обрезками гвоздей. Видимо, на всякий случай, так как мог видеть разве что мой силуэт. Я не впечатлился, поэтому продолжил идти к дыре в покосившемся заборе, которую когда-то занимали ворота. Здоровяк нахмурился, развернул широченные плечи, поиграл весьма внушительными мышцами рук, судя по форме и объемам, «набитыми» нелегким трудом молотобойца или каменотеса, и угрожающе оскалился. А когда заметил на мне нагрудник, наручи, поножи, меч и церемониальный плащ Пламенной, сразу же увял. В смысле, отбросил в сторону дубинушку, продемонстрировал открытые ладони, сложился в поясном поклоне и застыл в таком положении. Видимо, дожидаясь, пока я разрешу ему выпрямиться.