В итоге, к задней калитке монастыря моей первой высокой госпожи я подошел, будучи очень не в духе. И, услышав язвительное «А че, зайти через це-ентра-альные ва-арота па-астеснялся?» вышел из себя. В смысле, дождался, пока Весельчак Хог запустит меня в захаб и проверит состояние знака благоволения на правом предплечье, затем прошел на задний двор и немножечко подождал. Когда недоумок, перепутавший старшего жреца с попрошайкой, спустился по лестнице боевого хода, чтобы лично засвидетельствовать мне свое почтение, отвесил ему тяжелейшую оплеуху. А после того, как тело, мешком осевшее на землю, начало приходить в себя, пинком перевернул его на спину и холодно предупредил:

— Еще одна тупая шутка в адрес любого жреца или послушника — и ты окажешься на улице!

Весельчак тут же побледнел и начал извиняться, но я, забыв о его существовании, пошел дальше — пересек двор, поздоровался с Рубакой Тимом, гонявшим молодежь на тренировочной площадке, прочитал условный знак «Тебя ждут наверху», благодарно кивнул и ускорился. А через пару десятков ударов сердца, вломившись в здание Обители и выяснив у дежурного послушника, где искать Верховного, рванул вверх по лестнице.

Даур Меченый обнаружился в зале Постижения Истины — сидел, скрестив ноги, на возвышении в дальнем конце помещения и о чем-то сосредоточенно размышлял. Правда, стоило мне перешагнуть через порог, как его лицо, обезображенное тремя параллельными шрамами, дрогнуло, веки медленно поднялись, а изуродованная правая бровь вопросительно изогнулась. Заметив, что при этом его ноздри недовольно затрепетали, я мысленно возмутился: Воздаяние было проведено вовремя и так, как полагается, а значит, я имел право не меньше, чем на двое суток отдыха! Тем не менее, этого человека я уважал по-настоящему, поэтому возмущаться не стал, а ответил на незаданный вопрос. Правда, предельно коротко и сухо:

— Переночевал в Обители жриц Аматы.

Верховный недовольно поджал губы, затем кивнул, признавая мое право на такое времяпрепровождение, бездумно постучал пальцами левой, изувеченной руки по бедру, прячущемуся под складками жреческого балахона, и едва заметно качнулся вперед:

— Сегодня утром Лауда Каршад возложила руки на алтарь и была признана достойной помощи нашей высокой госпожи. Принцессе требуется Щит. Весны на полторы-две. Майлара выбрала тебя.

Я прижал правый кулак к сердцу в знак того, что горд оказанным доверием, а затем спросил, что еще мне надо знать.

Меченый покосился на свою левую руку, сообразил, что привычным жестом невольно продемонстрировал мне недовольство условиями Служения, и выплеснул наружу свой гнев:

— Понятия не имею: Пламенная обошлась тремя предложениями, ее высочество — двумя, а все остальное, видите ли, тайна рода Каршадов!

— Какими именно? — дождавшись, пока он успокоится, бесстрастно спросил я.

— «Принцесса Лауда достойна моей помощи. Ей нужен Щит на две весны. Отправишь Лорака Бергена…» — процитировал он распоряжение богини, сделал паузу и продолжил словами старшей дочери короля: — «Завтра за два мерных кольца до полудня мой Щит должен стоять у Белых ворот королевского дворца. Все остальное я объясню ему…»

Я равнодушно пожал плечами:

— Что ж, значит, подожду ее объяснений.

Верховный с хрустом сжал кулаки, но загнал свое недовольство в оковы воли и сосредоточился на деле:

— О необходимости уведомить дочь плотника Варлама о свершившемся Воздаянии можешь забыть — я уже отправил к ней послушника. Далее, Боров получил распоряжение выдать тебе все, во что ты ткнешь пальцем, и ждет в оружейке. Кнут перековал твоих коней и проверил сбрую, а Рада привела в порядок обувь и одежду. Ну, и последнее: Щитам принцесс деньги обычно не нужны, но я на всякий случай подготовил десять векселей по пятьдесят золотых каждый и еще сто корон серебром. Короче говоря, как соберешься, можешь отправляться к своему цветнику и прощаться, сколько влезет. Только перед тем, как покинуть монастырь, на всякий случай подойди к алтарю…

Глава 2. Принцесса Лауда Каршад.

6 день месяца Великой Суши.

День не задался еще с ночи. Кольца за два до рассвета к моему окну приперлась толпа пьяных недоумков, и Уго Биттел, наследник казначея, начал «услаждать» мой слух пением. «Баллада о разбитом сердце», исполненная без музыкального сопровождения, через строфу и при поддержке хора безголосых, зато на редкость самовлюбленных мужчин звучала ничуть не мелодичнее скрипа несмазанных дверных петель и перебудила все королевское крыло. Однако певца не могли унять рисок десять — «безумно влюбленный юноша» тридцати восьми весен от роду то пытался докричаться до меня, чтобы убедить не лишать его последней надежды, то грозил стражникам гневом «всесильного» отца, то вызывал всех подряд на дуэль.

Не успела я забыться сном, как в спальню вломилась наперсница мачехи, на редкость визгливым голосом сообщила о том, что пора вставать, а затем «порадовала», заявив, что Амиена Раус, прибывшая во дворец накануне, жаждет воспользоваться родовым правом помочь мне откинуть одеяло! А когда я послала их обеих куда подальше, пожаловалась своей госпоже.

Истерику ее величества, заявившегося чуть позже, я прервала на первом же вопле, вбив в дверной косяк рядом с ее головой метательный нож. Увы, это не помогло — не успела она сбежать, как в гостиную начали набиваться желающие помочь мне привести себя в порядок «в такой важный для королевства день», и их наглость взбесила меня похлеще пения «отчаявшегося» наследника казначея. Увы, вооружиться кочергой и выгнать всех этих стервятниц в коридор я не успела — Тамила, уязвленная моим неподобающим поведением до глубины своей невероятно чувствительной души, привела отца. А он, виновато отведя взгляд в сторону, сообщил о том, что представители жениха прибудут во дворец точно в полдень, и попросил не заставлять их ждать.

С этого момента и до конца третьего мерного кольца я чувствовала себя детской игрушкой, попавшей в водоворот — меня мыла, сушила, умащивала какими-то кремами, обсыпала пудрой, причесывала, крутила перед зеркалами, одевала и обувала добрая половина дворянок королевства! И я почти не преувеличиваю: полотенце мне подавали впятером — та, кто имела на это родовое право, три ее дочери и моя старшая горничная. Обуваться помогали ввосьмером. А на последней примерке свадебного платья присутствовало аж семнадцать женщин, не считая помощниц портного! Поэтому, увидев в дверях гостиной Далилу и дождавшись подтверждающего кивка, я обрадовалась, сообщила толпе благородных, но ужасно склочных баб, плавящихся от чувства собственной значимости, что мне надо ненадолго отойти, и, не обращая внимания на поднявшийся гомон, вышла в коридор.

Во время коротенькой прогулки к покоям наперсницы я наслаждалась тишиной, благо Далила, очень неплохо чувствующая мое состояние, всю дорогу молчала. Перед дверью остановилась, одернула ненавистное свадебное платье, дождалась, пока моя вроде как лучшая подруга дернет на себя створку, шагнула через порог и заинтересованно уставилась на мужчину, стоящего в центре гостиной.

Первым делом в глаза бросился рост — жрец Майлары оказался выше меня головы на полторы, если не на две. Потом я заметила, что он не шаномайнец, а риеларец, причем благородных кровей — об этом однозначно свидетельствовали очень светлые волосы, ярко-голубые глаза, высокий лоб, широкие, рубленые скулы и тяжелый подбородок. Однако присущей родовитым риеларцам аристократической худобой здесь и не пахло: ширине плеч этого мужчины позавидовал бы любой кузнец или каменотес, а толщине предплечий — мечник или кожемяка. При этом грузным он не выглядел. Наоборот, был поджар и легок, как хищник. И, что мне понравилось больше всего, стоял и смотрел так, как будто был готов в любой момент сорваться в атаку.

«Дочка, Союз Двух Королевств нуждается в твоем самопожертвовании!» — вспомнила я, скрипнула зубами и попыталась оценить не внешность, а внутреннюю суть человека, который будет находиться рядом со мной аж две весны. Но мгновением позже память напомнила о совете Майлары Пламенной и заставила покраснеть до корней волос. Пришлось спешно уходить жрецу за спину вроде как «в процессе осмотра» его одежды, обуви и оружия.