Что интересно, пропажу Искры бывшая жрица заметила только через две весны, то есть, уже после того, как отошла от пережитого насилия, научилась выходить за монастырские стены и перестала впадать в ступор при виде мужчин. Тем не менее, к Амате обратилась еще месяцев через восемь, видимо, смирившись с тем, что вызовет гнев высокой госпожи. Я при этом не присутствовал, но знаю, что после нескольких мерных колец, проведенных у алтаря, Таруна несколько дней ходила сама не своя. А потом в одночасье смирилась с решением богини и взяла на себя все хлопоты по хозяйству монастыря. И уже через весну тяжесть ее длани ощутили на себе не только жрицы, слуги и рядовые стражники, но и Защитники. А еще через две все, кроме Верховной и моих девочек, начали ее побаиваться.
Мои отношения с этой женщиной были сложными. Точнее, сложным было ее отношение ко мне: она помнила, кто именно вырвал ее из рук наемников, опьяневших от крови и вседозволенности, и была бесконечно благодарна за пусть и очень несвоевременную, но все-таки помощь. И в то же время люто ненавидела меня за то, что я ворвался в Белую Башню слишком поздно, и не уберег ее, Таруну, от насилия. Впрочем, страсти, бушующие в душе этой женщины, никогда не выплескивались наружу — она общалась со мной так же бесстрастно, как и со всеми остальными обитателями монастыря, и лишь иногда обжигала взглядом, полным то злости, то горечи, то бессилия.
В этот раз во взгляде Ледышки не было ни первого, ни второго, ни третьего — заметив, что я проснулся, она бесшумно встала с краешка стула, тихим шепотом сообщила, что Верховная ждет меня аж с рассвета, и величественно удалилась.
Проводив ее взглядом, я сонно зевнул, сладко потянулся, не спеша выбрался из-под одеяла и, полюбовавшись личиками сладко спящих супруг, поплелся приводить себя в порядок. Естественно, натянув штаны и прихватив с собой перевязь с мечом.
В кабинет Наргисы ввалился риски через три, умытый, одетый, бодрый и пребывающий в отличнейшем настроении. Поэтому, прикрыв за собой дверь, подошел к женщине, стоящей у окна и разглядывающей далекую сторожевую башню королевского дворца, обнял ее за талию и зарылся носом в каштановую гриву:
— Привет, Гиса, я по тебе жутко соскучился!
— Добрый день, Лорри. Я тоже… — еле слышно отозвалась она, запрокинула голову, уперлась затылком в мое плечо и посмотрела в глаза с такой жуткой тоской во взгляде, что у меня оборвалось сердце, а рука сама собой потянулась к рукояти меча:
— Что случилось⁈
Жрица, ставшая моим первым цветком аж восемь весен тому назад, но продолжающая цвести так же истово, как тогда, спрятала истинные чувства за густыми ресницами, но не преуспела и тяжело вздохнула:
— За пару мерных колец до рассвета к нам в монастырь приехал Анзор Каршад. Прошел в храм, попросил помощи у Аматы и был признан достойным. Чуть позже, но уже в храм Майлары, заявилась принцесса Лауда и тоже возложила ладони на алтарь. Проглядев ее жизнь, Пламенная страшно разгневалась. Не на нее, а на Грозного. А когда обнаружила на нем свежую метку Милосердной, высказала нашей госпоже все, что о ней думала…
Услышав фразу «возложила ладони на алтарь» применительно к богине Справедливости, я ужаснулся и невольно вспомнил свое прошлое:
…Услышав многоголосое хеканье, раздавшееся из-за монастырских ворот, я мигом сбросил с себя сонное оцепенение и оказался на ногах. Гулкий удар, раздавшийся чуть позже, заставил меня подобраться и качнуться вперед — вне всякого сомнения, там, во дворе, только что уронили на землю тяжеленный запорный брус. А значит, можно было надеяться, что мощные створки, способные выдержать удар тарана, вот-вот откроются.
Мои догадки подтвердились буквально через пару десятков ударов сердца, и я, мельком оценив стати послушников, распахнувших ворота, а затем занявших свои места точно под заточенными остриями поднятой герсы, прикипел взглядом к таммисскому храму Майлары, виднеющемуся за их спинами. Вернее, к символу богини Справедливости, вырезанном в чуть розоватом камне прямо над центральным входом.
Нет, ни Весы, в чаши которых Пламенная складывала людские добродетели и пороки перед Судом, ни Щит, которым ее жрецы прикрывали обездоленных, меня не интересовали — я во все глаза смотрел на короткий, но хищный Клинок Воздаяния. И мечтал увидеть, как его лезвие окрасится кровью моего отца!
Жажда, сушащая горло вторые сутки, голод, сводящий желудок уже половинку с лишним, боль в ногах, сбитых в кровь, и холод, вымораживающий душу, отодвинулись куда-то далеко-далеко. А жажда мести, и без того сжигавшая меня на протяжении последних двух месяцев практически постоянно, стала еще сильнее. И толкнула вперед, к приземистому зданию из мощных каменных блоков, больше похожему на донжон, чем на храм.
Первые шагов двадцать я прошел в тишине. А когда приблизился к арке ворот, был остановлен вопросом одного из послушников:
— Тебе кого, паря?
Нотки благожелательности, прозвучавшие в голосе пожилого — весен тридцати пяти, если не больше! — мужчины чуть-чуть развеяли ту кровавую муть, которая поглотила разум, остановили руку, почти коснувшуюся рукояти ножа, и вернули мне способность соображать:
— Я пришел к Майларе Пламенной. За справедливостью.
Два этих коротеньких предложения мигом выстудили взгляды обоих привратников, видимо, заставив вспомнить что-то не очень приятное. Тем не менее, тот, который постарше, попробовал меня остановить. Очень мягко и тактично:
— Наша высокая госпожа не приемлет мелочной справедливости. Ее справедливость — высшая, поэтому каждый, кто возлагает ладони на алтарь, открывает душу до самого донышка. И, выкладывая на Весы гниль, которая там скопилась, заново проживает все те моменты жизни, которых стыдится или которые постарался забыть. Причем проживает, ощущая многократно усиленные чувства тех, кого он обижал, унижал или лишал жизни!
— Пережить Ее суд и не сойти с ума удается единицам. Поэтому-то просителей у Пламенной очень и очень немного… — криво усмехнулся его напарник и повел перед собой рукой, демонстрируя пустую площадь перед центральными воротами. — Говоря иными словами, если боль, которая привела тебя в этот храм, терпима, то лучше остановись и попробуй справиться с ней сам.
Служители Майлары говорили не разумом, а сердцем, и я, почувствовав это, первый раз за последние два месяца выдавил из себя слово «Спасибо». А когда они грустно улыбнулись, угрюмо добавил:
— … но мне надо к алтарю. Очень…
Этот кусок прошлого промелькнул перед глазами буквально за пару мгновений, оставив после себя воспоминания о чудовищной тяжести Всевидящего Взгляда богини Справедливости, ослепительной яркости видений, рвавших душу в клочья, и привкусе крови, сочившейся из прокушенных губ. Видимо, поэтому я искренне посочувствовал принцессе Лауде, которой пришлось предстать перед судом Майлары в куда более зрелом возрасте, чем мне. А Наргиса продолжала говорить:
— В общем, богини разругались. Да так, что от столкновения их сил меня корежило и ломало риски три-четыре. Но потом они вдруг вспомнили о жреце двух богинь и не сразу, но договорились…
— Ты это обо мне? — подобрался я.
— Ну да! — горько усмехнулась Верховная. — И теперь тебя ждет очень долгое Служение за пределами Таммиса, а нас с девочками — пустота в душе, бессонные ночи и слезы в подушку…
…Где-то через половину мерного кольца я шел по улице Оплывшей Свечи, угрюмо поглядывая по сторонам, и настраивался на новое Служение. Нет, решению богинь я не противился даже в самой глубине души, так как посвятил им свою жизнь вполне обдуманно, ни разу об этом не пожалел и никогда не забывал, что обязан им даже тем, что просто дышу. Меня беспокоило другое — беззащитность жриц моего цветника на протяжении целых двух весен! Ведь их Служения никто не отменял, а зеленые церемониальные плащи смертных помощниц богини Жизни давно перестали быть надежной защитой от зла.
«Я постараюсь не отправлять их за пределы Серебряного города…» — раз за разом мысленно повторял я обещание Наргисы, но не успокаивался, так как прекрасно знал, что нарваться на большие проблемы можно даже во вполне благополучном Золотом. Тем более таким молодым и безумно красивым девушкам, как Мегги и Рыжая.
