Я тоже загорелся, превратился в лесной пожар и выплеснул на своих красавиц добрую половину оставшейся Благодати. Чтобы в тот же миг задохнуться от воистину безумного наслаждения — моя душа превратилась в ослепительно-яркий свет и вознеслась на небеса, затем рухнула обратно в тело, и словно проросла в души обеих супруг. В прямом смысле слова: я почувствовал все грани желания Янины, припавшей к моим губам, причем так ярко и четко, что кружилась голова и пересыхало во рту. А с Мегги, оседлавшей меня за мгновение до этого, вообще стал одним целым! После этого мое тело задвигалось само — подалось навстречу второму цветку намного резче, чем до этого, накрыло ладонью тяжело колышущуюся грудь и сжало пальцы именно так, как жаждала эта супруга. Через пару ударов заполошно заколотившегося сердца к другому полушарию припала Рыжая, втянула губками затвердевший сосок и… нас заколотило от божественного присутствия! Причем в разы более сильного, чем когда-либо испытанное!!!

Увы, к этому моменту я плавился в одном безумном удовольствии на троих, и связно мыслить был не в состоянии. И вместо того, чтобы остановиться, поделился своими ощущениями с Аматой, толкнув в «сторону» богини Жизни все, что испытывала наша троица, да еще и добавив к нему всю оставшуюся Благодать своей первой высокой госпожи! Ответ Милосердной мгновенно вознес нас на доселе неизведанные вершины удовольствия и закружил в новом урагане счастья. В этот момент ощущения, которые мы испытывали, стали настолько острыми, а божественное присутствие настолько опаляющим и ярким, что я невольно открыл глаза. А когда увидел лицо своей «наездницы», то решил, что брежу — по коже Мегги прокатывались волны разноцветных искр, волосы стояли дыбом, а из-под полуприкрытых век пробивался теплый зеленый свет!!!

— Не останавливайся! — почувствовав, что я замедляюсь, хрипло потребовала богиня голосом моей второй супруги и снова плеснула в нас своей Благодатью. Но не той, к которой я привык за восемь весен Служения и помощи ее жрицам, а иной, ощущаемой, как сама суть Желания и Страсти. И, тем самым, окончательно свела меня с ума.

Следующий кусочек вечности Амата Милосердная пылала, как костер в ночи, и сжигала нас обоих божественным безумием и нежностью. Утолив все желания Мегги и умотав ее до состояния ветоши, богиня вселилась в Янинку и превратилась в хаос. То есть, мимоходом вернув «к жизни» обессиленную Мегги и добавив мне… хм… возможностей, она перепробовала все, что любила Рыжая, и добавила от себя куда больше, чем я мог себе представить! А когда в окне кельи начало светлеть, ласково потрепала меня по волосам, шепнула «Спасибо!» и исчезла.

Ощущение непередаваемого счастья, в котором мы плавились за миг до ее ухода, тут же сменилось щемящей горечью потери, и я, с трудом сглотнув подступивший к горлу комок, поднял расстроенный взгляд к потолку.

— Простите, не удержалась… — устами Янинки повинилась богиня, снова опалив нас ощущением своего присутствия. А когда я непонимающе уставился в глаза третьему цветку, опять засиявшие невероятно сочной зеленью, ласково погладила меня по щеке.

Я попытался придержать ее руку своей, но богиня «сбежала» в Мегги, забавно наморщила носик и лукаво улыбнулась:

— Кстати, чужую Благодать ни мне, ни моим девочкам еще не дарили! Я в диком восторге и… еще загляну.

Мои жрицы потеряли дар речи. А я — остатки разума. Поэтому ляпнул, что мы будем ждать ее следующего появления с большим нетерпением.

Как ни странно, вместо того, чтобы удивиться или, хотя бы, возмутиться такому нахальству, богиня игриво облизала губки, провокационно приподняла ладонью «свою» левую грудь, поигралась с горошинкой соска, затем весело подмигнула растерянной Янинке и окончательно ушла.

Младшенькая, которую все еще трясло от пережитого удовольствия, тут сползла с меня на кровать и обессиленно рухнула на влажные простыни. Мегги, лежащая с другой стороны, с трудом приподнялась на локте, чтобы пристроить подбородок на мое плечо, но застыла и потрясенно охнула.

Я проследил за ее взглядом и озадаченно почесал затылок: на моей левой грудной мышце откуда-то появился огромный мааль. Только растущий не ЗА стеблями хищных лиан, а НА одном из них! Кстати, этот цветок был очень необычным и сам по себе: если на обычных знаках благоволения жриц Аматы Милосердной бутоны были полностью красными, то лепестки этого начинали раскручиваться в спираль из кроваво-красной «точки», с каждым витком понемногу светлели и, в итоге, превращались в снежно-белое облако, парящее в обрамлении ярко-зеленых листьев!

Рассмотрев новый рисунок во всех подробностях, я подтянул к нему левое предплечье, чтобы сравнить новый знак с тем, который появился на моей руке восемь весен тому назад, и подобрался — старый знак благоволения тоже стал другим: хищные лианы, считающиеся символами Защитников жриц богини Жизни, оплели локоть заметно плотнее и удлинились, местами дотянувшись аж до середины плеча. Мало того, каждый отдельный побег покрылся грубой корой и обзавелся куда более кошмарными шипами, чем раньше, а сами шипы увеличились в размерах, заострились, почернели и окутались легкой дымкой Изначальной Тьмы. Точно такой же дымкой окутались и листья. А цветы, которые еще накануне вечером прятались за лианами, перебрались на них и стали точными копиями нового мааля! Ну, и самое странное — на некоторых побегах появились нераскрывшиеся бутоны.

Пока я пытался сообразить, что все это значит, заверещали мои девочки, и я, оглядев их знаки, вообще перестал что-либо понимать: цветы, изображенные на предплечьях моих жриц, тоже стали «спиральными», обзавелись тоненькими «облачными» ободками и «пересели» на потемневшие хищные лианы с шипами, окутанными Изначальной Тьмой!

— Таких рисунков не бывает! — авторитетно заявила Мегги, закончив изучать свою руку. — На знаках благоволения жриц нашей высокой госпожи побеги могут быть только ярко-зелеными; маали тех, кто уже выбрал себе Защитника — кроваво-красными; лиан не должно быть вообще…

— А еще маали наших Защитников всегда растут за хищными лианами, а не на них, на шипах не бывает Изначальной Тьмы, а у жрецов с полным цветником в принципе не может быть нераспустившихся бутонов… — продолжила Рыжая и расплылась в ехиднейшей улыбке: — Но Лорри оказался настолько хорош, что наша высокая госпожа не смогла его не отблагодарить. И я хочу воспользоваться ее примером, чтобы доказать, что тоже от него в восторге… Прямо сейчас…

— Я готов! — ухмыльнулся я, дотянулся до ее бедра, провел кончиками пальцев по шелковистой коже его внутренней поверхности и не поверил своим глазам — супругу передернуло! Причем явно не от удовольствия. А еще через миг она торопливо оттолкнула мою руку и взмолилась:

— Прости, но я пока не могу! Еще не отошла от ЕЕ вселения, и вся горю… Потерпи еще чуть-чуть, пока я хоть немножечко не остыну, ладно?

— Если совсем невтерпеж, то обрати внима— … — начала, было, Мегги и даже потянулась ко мне губами, но на середине движения вдруг закатила глаза и выгнулась коромыслом: — Лорри, я… тоже… пока не могу… Ты только на нас… не обижайся… ладно?

«Прости, слегка перестаралась…» — виновато прозвучало на краю сознания, а новый знак ощутимо потеплел.

«Было здорово! Хочу еще…» — нахально подумал я, уловил отголоски звонкого смеха и вернулся к своим супругам:

— Девчонки, вы чего? Я же ощущал все оттенки ваших чувств! Ну, и какие тут могут быть обиды?

— Тогда, может, немного поваляемся и пойдем спать, а то глаза слипаются сами собой? — облегченно переведя дух, спросила Рыжая. А когда я милостиво согласился с этим предложением, засияла: — Спасибо!

— Только не вздумай убегать, когда проснешься! — положив голову на мое плечо, грозно предупредила Мегги. — За нами должок. И мы его тебе обязательно вернем. Сторицей…

…С возвращением долга сторицей как-то не срослось: продрав глаза ближе к следующему полудню, я сразу же уперся взглядом в хмурое лицо Таруны, правой руки Верховной и, кстати, единственной жрицы Аматы, добровольно отказавшейся от служения высокой госпоже. Несмотря на неоднозначность такого решения, эта женщина не потеряла ни красоты, ни долголетия — разобравшись с мотивами ее поступка, богиня сочла возможным проявить милосердие. Правда, Искру все-таки забрала, так как Таруна, в ту, воистину Кровавую Ночь разочаровавшаяся во всем и вся, потеряла самое главное — способность кому-либо сострадать. А исцеление без сострадания — что лук без тетивы.