«Извинение, говоришь?» — мысленно хмыкнул я, встал с подлокотника, вышел из кареты, забрал из руки очередной местной орясины пыльную стеклянную бутылку, заинтересованно рассмотрел новенькую сургучную печать на пробке и лучезарно улыбнулся: — Хорошее вино, однако! Но пить его одному мне невместно. Поэтому пригласи-ка ко мне тех, кто тебе его вручил, и принеси не один, а четыре кубка!

— Боюсь, уже не сма-агу! — виновато потупился парнишка. — Га-аспада передали-от эту бутылку, уже забра-авшись в седла. А па-атом уехали-от…

Отогнать от себя мысль споить «вино» Айверу Тиллиру удалось далеко не сразу — меня так и подмывало дать ему оценить тонкий вкус и неожиданный аромат «извинения». Но здравый смысл все-таки справился со злостью, и я оставил бутылку на потом — унес ее в карету, замотал в грязную сорочку и засунул поглубже в «арсенал». Естественно, не забыв предупредить Лауду и Мегги, что пить это вино вредно для здоровья.

Сообразив, что я имею в виду, дамы слегка побледнели, но истерить или делать «далеко идущие выводы» не стали — принцесса сбегала в переднюю комнатку, улеглась на кровать и подставила живот «сестрице». А та, сняв ей боль, спокойно разделась, легла рядом с «госпожой» и безмятежно заснула!

Я тоже лег. На свой диван. Закрыл глаза, немного поколебался, затем прижал правую ладонь к большому маалю и толкнул в него Искрой.

«Звал?» — донеслось откуда-то издалека.

«Да! — ответил я. И постарался вложить в следующее предложение все, что рвалось наружу: — Хотел от всего сердца поблагодарить за помощь. И вас, и Майлару…»

«Во-первых, не „вас“, а „тебя“: после всего, что между нами было, обращаться ко мне иначе — только обижать! — заявила Милосердная, вне всякого сомнения, ехидно улыбаясь. — Во-вторых, если в каждую свою благодарность ты будешь вливать столько искренних чувств, то я быстро привыкну, жутко разбалуюсь и от тебя уже не отстану. И, в-третьих, для того, чтобы поблагодарить Мару, мое посредничество не требуется. Но имей в виду, что я страшно ревнива!»

Дослушав первое предложение, я покраснел, как мальчишка, ибо вспомнил не только «веселье» в купальне монастыря, но и часть того, что в безумии страсти шепталось «ей» на ушко. После второго расслабился и почувствовал, что меня подхватывает волна восторженного куража. А после двух последних мысленно рассмеялся и ляпнул:

«А что именно я должен сделать для того, чтобы ты побыстрее привыкла, разбаловалась до предела и забыла, что от меня вообще можно отстать?»

Звонкий, как колокольчик, смех богини согрел душу и заодно смёл во Тьму жалкие остатки благоразумия:

«Амата, я счастлив, когда слышу твой голос, чувствую твое присутствие и ощущаю тепло в твоих знаках. Что касается Пламенной, то обращаться к ней просто так побаиваюсь — это для тебя я уже не чужой. А для нее…»

«Лорри…» — перебила меня Милосердная.

«Ау!»

«Выброси из головы эту чушь и дай Маре порадоваться! — рыкнула богиня и тут же постаралась сгладить резкость своего тона: — Прости, я что-то разошлась. Просто знаю, что ей будет очень приятно, и уже предвкушаю ее ощущения…»

Я пообещал, что обязательно «постучусь» к Пламенной, но позднее, почувствовал очередную ласковую вспышку тепла под знаком сердечной дружбы и задал самый волнующий вопрос:

«Слушай, Амата, а почему вы вообще нам помогаете?»

«Можно, я расскажу об этом не сейчас, а как-нибудь потом?» — как-то уж очень грустно спросила богиня.

«Да, конечно…» — сглотнув подступивший к горлу комок, ответил я. А через миг меня затопило ощущение присутствия Милосердной. Причем такое сильное, что закружилась голова, а перед глазами появились разноцветные искорки:

«Я к тебе уже привыкла, поэтому всегда рядом хотя бы частью своей сущности. Говоря иными словами, как соскучишься — зови. И… о своих девочках можешь не беспокоиться: я попросила Наргису приставить Янину к послушницам. Так что из монастыря она больше ни ногой…»

Глава 10. Наргиса Берген.

1 день месяца Летних Гроз.

Рассвет Дня Выбора Верховная жрица богини Жизни, как обычно, встретила у окна своих покоев. Правда, в отличие от прошлых весен, смотрела на толпу, собравшуюся на площади за еще закрытыми парадными воротами, не с радостью и надеждой, а с затаенной грустью и разочарованием. Почему? Да потому, что успела попользоваться одним из Даров высокой госпожи — умением видеть грязь в людских душах — и прозрела. В смысле, поняла, что прячется за благообразными «масками» абсолютного большинства людей, и теперь видела в сотне с лишним девушек и женщин, примчавшихся к монастырю, чтобы посвятить себя Служению Амате Милосердной, не своих будущих послушниц и подруг, а самых обычных лицемерок, жаждущих получить в Дар здоровье, красивую внешность и долголетие.

Нет, никакой ненависти к обманщицам она не испытывала, за весны своего Служения успев смириться с тем, что не сможет изменить мир так, как хотелось бы. А вот грустить — грустила. И искренне сочувствовала своей высокой госпоже, которой в скором времени предстояло снизойти к алтарю и на протяжении целого дня раз за разом окунаться в грязь людских душ.

В какой-то момент этого сочувствия стало так много, что женщина облизала пересохшие губы, вскинула взгляд к розовеющим облакам и… услышала грустный вздох Милосердной:

«Спасибо…»

Пласт знания, прилагавшийся к этому слову, заставил жрицу пошатнуться и вцепиться в створку окна. Еще бы: в этом пласте были заключены все те эмоции, которые в этот момент испытывала Амата. Горечь воспоминаний об истинных мыслях всех тех девушек, которые когда-либо пытались ее обмануть, затаенная надежда найти в зловонной грязи помыслов обычных смертных хотя бы несколько капелек Чистоты, тысячи оттенков людской боли, которую приходилось через себя пропускать, жуткую тоску, запредельную усталость и… благодарность. Нет, Благодарность. Ей, Гисе. За искреннее сочувствие!

«Прости, так обрадовалась твоим чувствам, что слегка перестаралась!» — повинилась богиня после того, как вломилась в тело своей Верховной жрицы и щедро плеснула в него Жизнью.

«Ничего страшного!» — мысленно улыбнулась Гиса после того, как с помощью высокой госпожи восстановила равновесие. Потом вспомнила некоторые оттенки подаренного знания и добавила: — «Я слишком хорошо помню, что такое одиночество. Поэтому…»

Формулировать предложение обращаться, когда совсем тошно, не стала, зная, что Милосердная, все еще присутствующая в ее теле частью своей сущности, уже знает, что именно ей хочется сказать. И не ошиблась:

«Вы так меня совсем разбалуете!»

Очередной пласт знания, прилагающийся к «сварливому» ответу, оказался настолько приятен, что жрица не удержалась от шутки:

«Да, он — может! Так что бойтесь!»

От Аматы тут же повеяло сдерживаемым весельем:

«Бой-ся! В смысле, обращайся ко мне на „ты“. А предупреждение слегка запоздало — я настолько привыкла к ежевечерним беседам с твоим мужем, что ни за что от них не откажусь!»

«То есть, с ним ты общаешься каждый вечер, а нам об этом… и о нем ни слова?» — притворно возмутилась Наргиса и даже выпятила нижнюю губу, чтобы продемонстрировать всю глубину своей обиды.

«Ну, так ты ж не спрашиваешь!» — хихикнула богиня. — «А вот твоя подружка Янинка оказалась куда смелее — вытрясла из меня „подробный-преподробный“ рассказ о Служении вашего ненаглядного Лорака и его второго цветка, а затем вырвала обещание немедленно сообщать ей о всех значимых событиях в их жизни!»

«Убью засранку!»

«Не убьешь: допрос закончился чуть меньше мерного кольца тому назад, и она не рванула делиться новостями только потому, что я попросила дать тебе выспаться перед тяжелым днем…»

Что такое Рыжая в больших количествах, Наргиса знала более чем хорошо, поэтому еще раз прислушалась к эмоциям своей высокой госпожи и, не найдя в них ни раздражения, ни усталости, ни злости, осторожно поинтересовалась:

«То есть, так… можно?»