Богиня чуточку поколебалась, а затем вздохнула:

«Когда-то давным-давно я услышала очень точное определение понятия „Счастье“: счастье — это когда тебя понимают. Тогда я была слишком юной и беззаботной, соответственно, пропустила мудрость этой фразы мимо ушей. А сейчас, повзрослев и набравшись не очень приятного жизненного опыта, вдруг обнаружила, что понимать меня некому…»

«…и прикипела душой к Лорри и… Янинке?» — сглотнув подступивший к горлу комок от тех чувств, которые ощутила во время монолога Аматы, мысленно спросила жрица.

«Сначала к нему. Вчера вечером — к ней. А сегодня утром убедилась, что вот-вот прирасту и к тебе. Так что да, можно. И так, и… не так…»

Ощутив всю глубину смысла, который Милосердная вложила в последнюю фразу, Наргиса закусила губу, еще раз оглядела толпу женщин за воротами и решительно тряхнула волосами:

«Что ж, тогда со мной тебе придется делиться даже этим…»

…Ближе к концу раннего завтрака Верховная начала привыкать к постоянному присутствию в себе части сущности богини и даже научилась читать ее эмоции, не отвлекаясь от реальности. Поэтому перед тем, как приступить к десерту, уступила свое тело целиком, дав Амате возможность насладиться вкусом свежеприготовленного яблочного пирога. Первую половину мерного кольца между завтраком и началом церемонии Выбора тоже провела «не в себе» — «сдвинувшись в сторону», с легкой грустью в душе наблюдала за тем, как Милосердная переодевает ее тело в парадное облачение Верховной жрицы, собирает волосы в высокую прическу и прихорашивается. Зато чуть позже, когда в покои ворвалась заспанная Рыжая и, захлопнув за собой дверь, сделала круглые глаза, быстренько вернула себе бразды правления и постаралась вытрясти из подруги все то, что та узнала о Лораке и Мегги. А после того, как Янинка, наткнувшись взглядом на мерную свечу, вдруг ойкнула и унеслась приводить себя в порядок, вдруг услышала задумчивый голос своей высокой госпожи:

«За всю беседу ни разу не солгала, не преувеличила и не похвасталась…»

«Зато тепла, любви и преданности в ней — на десятерых…» — гордо заявила Гиса. Потом посмотрела на мерную свечу и решительно встала с дивана: — «Все, нам пора. И… да, мне это действительно надо!»

Милосердная дала почувствовать, что считает это решение неправильным. Молча. Потом так же молча попросила дать ей возможность пройтись от покоев Наргисы до храма. А когда Верховная «потеснилась», обожгла капелькой Благодати и величественно вышла в коридор.

Что интересно, вся эта величественность была «снаружи». А внутри одного тела на две души буйствовал самый настоящий шторм из божественных эмоций: добравшись до лестницы, Амата вдруг полыхнула воистину безумным желанием сесть на перила и съехать вниз; выбравшись во двор и увидев у коновязи мощного угольно-черного жеребца, захотела взлететь в седло и пронестись ураганом по просыпающимся улицам; переступив через порог собственного храма, уткнулась взглядом в одну из фресок и от души расхохоталась.

Увы, после коротенького и очень веселого рассказа о том, как на самом деле «умиротворялась» та самая шайка разбойников, которую запечатлел на стене храмовый иконописец, богиня вдруг посерьезнела и обратилась к Гисе:

«Не передумала? Что ж, я сделаю так, как ты хочешь. Только контроль над телом пока не отдам — не хочу, чтобы ты упала в обморок перед всеми теми, кто вот-вот набьется в храм. Насчет церемонии можешь не волноваться — я видела ее не одну сотню раз, значит, проведу ее ничуть не хуже тебя… Не фыркай — да, храм мой, но все эти торжественные песнопения, восхваления, хоровые молитвы перед фресками и тому подобную дребедень придумали вы, смертные… Ты действительно думаешь, что „истинно верующим“ есть дело до того, что об этих церемониях думаю я? Не смеши — любое отступление от привычного ритуала разочарует даже старших жриц… Нет, пробовать не буду — я, наконец, полностью довольна своей Верховной, и не собираюсь позволять кому бы то ни было менять ее на очередное недоразумение…»

Пока Наргиса укладывала в голове новое знание, богиня пообщалась с Ледышкой и теми старшими жрицами, которым было поручено подготовить храм к церемонии, дала команду начинать и под пение храмового хора вышла на алтарное возвышение. Вглядевшись в лица женщин, умудрившихся пробиться в первые ряды, точно так же, как обычно делала она, Гиса, богиня возложила руки на алтарь и мягко улыбнулась:

— Каждые четыре месяца, выходя на это возвышение и вглядываясь в лица тех, кто пришел в храм Аматы для того, чтобы попытаться посвятить свою жизнь Служению нашей высокой госпоже, я вспоминаю, как когда-то стояла там, внизу, во все глаза смотрела на алтарь и злилась на Верховную жрицу за то, что ее торжественная речь слишком многословна. Я была юна, наивна и верила в то, что Служение богине Жизни — это внутренняя готовность отдавать себя другим, искреннее сочувствие каждому страждущему, и бесконечная война с чужими ранами, болезнями и старостью. А еще была уверена, что все те девушки и женщины, которые стоят вокруг меня, считают так же, поэтому не понимала, зачем отговаривать нас от божественного суда, если мы не видим для себя другого будущего. С тех пор минуло много весен, но мое мнение не изменилось: Служение — это тяжкий труд, на который способны единицы. И для того, чтобы вы смогли еще раз оценить свои силы, я расскажу вам о деяниях Милосердной и тех, кто ей служит…

Следить за ходом торжественной церемонии «со стороны» и одновременно беседовать с Аматой было не очень привычно, зато безумно интересно — копируя поведение Наргисы, богиня изредка добавляла к нему почти незаметные штрихи, и, тем самым, расцвечивала привычное действо новыми красками. Причем настолько умело и тонко, что воодушевленная паства не сводила с нее восторженных взглядов даже во время торжественных песнопений и молитв. Да что там паства — тихий, но очень выразительный голос «Верховной» околдовывал всех, включая Защитников, отсекающих толпу от алтарного возвышения, послушниц и жриц!

Увы, с первым ударом сигнального колокола «колдовство» начало развеиваться. А после того, как Защитники отправили к алтарю первую страждущую, и вовсе исчезло: люди, собравшиеся в храме, прикипели взглядами к тоненькой фигурке в застиранном, но чистом крестьянском сарафане и затаили дыхание.

Гиса тоже напряглась. Но все равно мысленно застонала, когда в ее душу ворвался мутный поток чужих воспоминаний.

Нет, ни одного из семи смертных грехов в прошлом этой девицы не обнаружилось. Зато в нем хватало самых обычных — подлости, жадности, зависти, склочности, лени, нечистоплотности и, конечно же, равнодушия. Кстати, побудительным мотивом, заставившим ее отправиться в Таммисский храм Аматы стала все та же зависть. К красоте младшей сестры, вскружившей голову аж наследнику местного старосты!

«Мечтала сбежать из храма сразу после того, как я сделаю ее красавицей, вернуться в деревню и отбить жениха у сестры…» — грустно усмехнулась Милосердная после того, как пара дюжих Защитников подняли зареванную девицу с колен и помогли ей спуститься с возвышения. — «Далеко не самый неприятный тип личности…»

«Буду смотреть дальше!» — отвечая на незаданный вопрос, твердо сказала Гиса.

«Зачем⁈»

«Хочу тебя понять. По-настоящему. И хоть немного, да облегчить твою ношу…»

…Следующие несколько мерных колец показались Гисе вечностью. Причем Вечностью, переполненной зловонной грязью. И пусть Амата сильно ослабляла все неприятные воспоминания, а самые кошмарные стирала из памяти Верховной сразу после того, как отказывала очередной искательнице божественной красоты, остающихся впечатлений было слишком много.

Нет, людей Гиса не возненавидела. Скорее всего, потому, что целых четыре раза обнаруживала в грязи искомые «капельки Чистоты» и разделяла с Милосердной ощущение всеобъемлющего счастья. Увы, последняя, четвертая, нашлась в самом начале второй половины дня, а следующие «страждущие» радовали как-то не очень, и ближе к концу церемонии Выбора жрица перестала реагировать даже на самые омерзительные воспоминания.