«Тебе что-то не нравится?» — возникнув в моем сознании вместе с последней мыслью, спросила Амата. Как ни странно, без какого-либо ехидства. Поэтому я сказал именно то, что думал:

«Угу. Лауда ко мне настолько привыкла, что с появлением Гисы и Янинки почувствует себя брошенной. А я ее действительно уважаю, и не хочу делать больно даже вынужденно…»

Богиня ощутимо помрачнела. Потом полыхнула чувством вины и вздохнула:

«Прости… Просто нежиться под твоими руками, находясь сразу в двух телах, настолько приятно, что не хочется даже думать о последствиях… Может, мне подправить ей воспоминания?»

Я покрутил в голове эту мысль и нехотя отказался:

«Да нет, пожалуй, не стоит: по моим ощущениям, именно эта ежедневная ласка позволила ей пережить нарушение данного слова и отречение от отца, а также помогла поверить в то, что мы с Мегги ее не бросим…»

«Так и есть…» — подтвердила богиня. — «До тех пор, пока ты не стер все границы в вашем общении и не открыл ей душу, она была абсолютно уверена, что рано или поздно станет тебе мешать. А после того разговора выбросила все сомнения из головы и начала наслаждаться текущим мгновением…»

«Ладно, поговорю с девочками…» — после недолгих, но напряженных раздумий заключил я. — «Думаю, они смогут ее понять, и позволят хоть иногда занимать любимое место…»

«Смогут. Я дам им возможность услышать то, что творилось и творится в ее душе!» — твердо пообещала Амата. А затем царапнула меня ноготками Мегги: — «Слушай, Лорри, а тебе случайно не надоел этот остров? Может, поднимем двух этих разленившихся красоток и прогуляемся по лесу?»

Решение Милосердной отменить свой собственный запрет обрадовало не только меня — уже через десяток ударов сердца мои дамы арбалетными болтами вылетели из воды и унеслись к нашему «шалашу». А еще риски через две, закончив наваливать на небольшой плотик оружие, одежду, белье и обувь, принялись меня торопить.

Как и в прошлый раз, озеро переплыли в самом узком месте. Мы с Мегги самостоятельно, а Лауда — впустив в себя богиню Жизни и приняв ее помощь. Выбравшись на пологий берег, заросший ежевичником, быстренько вытерлись полотенцами, некогда позаимствованными в доме у Светоча Эммета Благочестивого, оделись, обулись, вооружились и… отправились наслаждаться вкусом лопающихся от сока лесных ягод!

Следующие пару-тройку мерных часов я тихо дурел от странности поведения богини Жизни: словно забыв о том, что нас ищут тысячи людей, Амата гуляла по окрестным холмам и наслаждалась всем тем, о чем скучала до сближения с нами. Объелась ежевики и голубики, насобирала грибов трапезы на четыре, если не пять, забила треть котомки лесными орехами, дикой мятой и несколькими видов незнакомых трав, отвары которых, по ее словам, радовали вкус ничуть не хуже хорошего вина. Из лука не стреляла, хотя глухарей и фазанов, изредка вспархивавших чуть ли не из-под наших слов, провожала о-о-очень плотоядными взглядами. И точно так же отпустила восвояси оленя, с которым мы столкнулись у небольшого лесного бочажка.

Мало того, в какой-то момент она затащила нас на высоченный холм, чтобы полюбоваться зеленым морем, простирающимся до горизонта, затем отвела к небольшому водопаду, чтобы показать радугу в висящей над ним водяной взвеси, и даже полежала обеими «вместилищами» в центре полянке, заросшей ромашками!

Впрочем, я не жаловался, ибо слышал все оттенки ее эмоций и понимал, что она сбрасывает нешуточное напряжение и набирается сил для будущих столкновений с Благочестивым.

Ближе к вечеру, когда лучи Дайра перестали напекать головы, а желудки начали намекать на то, что не мешало бы перекусить хотя бы запасенными орехами, Милосердная вывела нас на еще одну полянку. На этот раз не круглую, а вытянувшуюся с запада на восток. И подвела к кряжистому дереву с причудливо искривленными ветвями, растущему у противоположной опушки.

— Этой осенью ему исполнится сто семьдесят три весны… — ласково прикоснувшись к коре, покрытой глубокими «трещинами», мурлыкнула она. Потом сделала небольшую паузу и развернулась ко мне лицом сразу и Мегги, и Лаудой: — А старшей из во-о-он тех двух красоток нет и тридцати пяти!

Ее взгляд показывал куда-то за мое правое плечо, поэтому я обернулся и не поверил собственным глазам — с противоположного конца поляны в нашу сторону неторопливо ехали Гиса с Янинкой! В запыленных дорожных костюмах, на донельзя замотанных лошадках, зато счастливые до безумия!

Мысль о том, что рядом с ними нет ни одного Защитника или наемного охранника, мелькнула где-то на краю сознания, но душу не зацепила — я верил Амате больше чем самому себе, и знал, что она ни за что на свете не подвергнет моих женщин неоправданному риску. Поэтому в слово «Спасибо», произнесенное и мысленно, и вслух, я вложил только благодарность. И мгновенно почувствовал ответ, от которого мне стало не по себе — богиня млела от радости в разы сильнее меня и моих цветков, вместе взятых!

Следующие несколько рисок промелькнули мимо, как череда отдельных мгновений:

Я прижимаю к себе одновременно Наргису и Янинку, пьянея от полузабытого запаха их кожи и волос, и от избытка чувств не могу вымолвить ни слова;

Я безропотно размыкаю объятия, и отдаю Первую и Третью плачущей от счастья Мегги;

Три пары ласковых, но требовательных рук вертят меня, как детскую игрушку, поворачивая то к одному, то к другому, то к третьему лицу, три пары мягких, но до безумия вкусных губ обжигают поцелуями, от которых туманится разум, а три пары глаз, одинаково искрящиеся Истинным Светом, сводят с ума совершенно одинаковым Обещанием…

Однако в какой-то момент Время перестало издеваться над моим сознанием и собрало все происходящее в один спокойный поток — я почувствовал в эмоциях Аматы нешуточное напряжение, нашел пару глаз, отдающую самой густой зеленью, и вопросительно мотнул головой.

— Хорошую новость ты уже оценил. Теперь озвучу плохую…

Я внутренне подобрался и пожал плечами — мол, рассказывай, я готов.

— Менее мерного часа назад Барух Хамзай стал марионеткой одного из самых сильных Светочей Благочестивого, и большая часть основных ветвей вашего будущего изменилась снова. Как вы, наверное, догадываетесь, далеко не в лучшую сторону.

— Как он его к себе подпустил⁈ — вырвалось у Лауды.

— После того, как спали последние ограничения с печати, которую Лорри наложил на твоего бывшего мужа, этот мелкий гаденыш какое-то время пытался бороться со своими желаниями. Но соблазны все-таки пересилили, и он набрал столько всякой дряни, что начал гнить заживо. Через какое-то время слег. А четверо суток тому назад начал заговариваться, и Неукротимый, испугавшись за его жизнь, приехал в мой ожский монастырь. Я — богиня любопытная, и захотела проверить, как сильно он любит сына. Поэтому выслушав мольбы, заявила, что болезнь Дарена вызвана его собственными грехами, и просто исцелить его невозможно. А когда Барух повелся на слово «просто», предложила ему взять на себя грехи сына и принять его судьбу.

— Не согласился? — одновременно спросили мы с Мегги.

— Неа! Предлагал место и деньги для строительства огромного монастыря в центре Ожа, обещал, что по первому же моему слову выставит из Хамлата приверженцев всех богов, кроме меня и Мары, потом решил поугрожать и тоже почувствовал себя плохо. А сегодня утром к нему заявился Светоч Эммета первого посвящения под личиной целителя. Осмотрел Дарена, заявил, что мальчику еще можно помочь, и начал окуривать его «целебным дымом». Хамзай, трое последних суток не отходивший от сына и до смерти уставший и от недосыпания, и от диких криков своего отпрыска, толком не соображал. И вместе с телохранителем повелся на Око Бога.

— Ты хочешь сказать, что теперь нас будет искать вся армия Хамлата⁈ — криво усмехнулся я.

— Угу. Но и это еще не все: сегодня к вечеру Анзор Каршад получит письмо от «своего побратима», в котором Неукротимый приведет неопровержимые доказательства того, что в смерти Дарена виновата его беглая супруга-отравительница, и отец принцессы сочтет их более чем убедительными!