А-Шук понимающе улыбается. Он наливает настоявшуюся заварку в одну из чашек, потом ставит чайник на место и начинает переливать напиток из одной чашки в другую и обратно. Девочки наблюдают за его манипуляциями, доедая рисовую кашу. Зрелище действительно завораживает. Надо будет включить этот этап в мою чайную церемонию. Наконец А-Шук подходит к директрисе, опускается перед ней на корточки и протягивает чашку с чаем. У нее дрожат руки, и поэтому, пока она пьет, он помогает: придерживает дорогую чашку.

Вдалеке шумно слетает на землю стая гусей. Немного передохнув, они вновь взмывают в воздух и летят дальше. Их длинные черные шеи похожи на элегантные женские перчатки. Кажется, что с небес машут несколько десятков женских рук. За пару секунд до того, как гуси улетают, я поражаюсь красоте этого момента: гуси с длинными шеями; наши девочки, наблюдающие в лучах восходящего солнца за А-Шуком, который заваривает чай, соблюдая все утонченные ритуалы; небо, все еще подернутое легкой серой дымкой; то и дело раздающийся звук сирены, пронзающий утреннюю тишину.

Я понятия не имею, что будет со мной дальше. Весь мир перевернулся. Но одно я знаю точно: сейчас мое место именно здесь, рядом с А-Шуком.

Директриса Крауч морщится, отхлебнув заваренный А-Шуком чай. Его вкус наверняка отличается от цейлонского, к которому она привыкла. По запаху я понимаю, что в этом чае точно есть одуванчики. Но в нем есть и еще что-то, запах чего я ощущаю впервые. Похоже на обжаренные грибы. Но вот директриса допила чашку и берет вторую, и за ней и третью.

— М-да… Какой необычный чай, — бормочет она.

Вскоре ее глаза закрываются, и она сладко засыпает.

Одна из бостонских сестер заглядывает в заварочный чайник.

— О, а можно нам тоже попробовать? Может, нам лучше чайную вечеринку устроить?

А-Шук отвечает по-китайски:

— Давайте-ка лучше перенесем эту женщину в ее палатку.

Директриса оказывается легче, чем я ожидала. Мы с Кэти и Франческой без труда справляемся с этой задачей. Как только мы укладываем директрису в палатке, А-Шук тут же присаживается на корточки у входа. Девочки так и норовят подглядеть, что будет происходить дальше.

— Я не должен находиться в палатке наедине со спящей женщиной. Ты поставишь ей пиявки. — С этими словами он передает мне одну из сумочек, в которой хранит свои травы.

— Я?! — Меня охватывает ужас.

— Поставь их ей на спину. Там она вряд ли увидит следы. — А-Шук говорит во весь голос, все равно по-китайски здесь, кроме меня, никто не понимает.

— Пиявки перед укусом выделяют своего рода анестетик. Так что она ничего не почувствует. Когда они насосутся, отпадут сами собой. Не надо их отрывать. Иначе на теле останутся ранки, а вот через них может попасть инфекция.

Вот это да! А мы вчера оторвали от себя всех пиявок! Что-то у меня все тело чешется… Может, мы уже заразились какой-нибудь страшной инфекцией и скоро умрем?

— Мерси, ты меня слушаешь?

— Да, А-Шук.

— Оставшийся чай используй для того, чтобы остановить кровотечение. Иначе будет кровить еще довольно долго и сильно.

— Хорошо! — отвечаю я дрожащим голосом. А вдруг директриса проснется посреди процедуры в луже собственной крови? — А где мне вас искать, если что?

— Я никуда не уйду. Буду официантом на чайной вечеринке, — шутит он все так же на китайском, а затем громко откашливается и прикрывает вход в палатку.

Я с удивлением смотрю на него. Оказывается, этот хитрый доктор Ганн понимает английский!

Нам с Франческой и Кэти удается расстегнуть пуговицы на блузке директрисы Крауч так, чтобы не разбудить ее. Слава богу, хоть корсета на ней нет! Хэрри куда-то запропастилась. Может, она уже в Канаде? Показываю девочкам пакетик с шевелящимися пиявками. Лицо Франчески вмиг бледнеет.

— Может, ты пойдешь и принесешь нам каши, пока ее не съели за нас? — Хотя после этой процедуры я, наверное, не смогу есть минимум месяц.

Франческа качает головой:

— Нет, я останусь и помогу тебе. Кэти, пойди найди Хэрри.

— Хорошо! Приятного аппетита, кровососы, — говорит она пиявкам и уходит.

Вытаскиваю одну пиявку. Она похожа на желчный пузырь, который мама удаляла из куриной тушки. Кстати, желчный пузырь относился к тем немногим внутренностям курицы, которые она сразу выбрасывала. Но вот пиявка начинает двигаться. Ой, меня сейчас стошнит! Стараюсь сконцентрироваться на лопатках директрисы Крауч, которые похожи на акульи плавники, и осторожно подношу пиявку к ее испещренной сосудами спине.

С застывшим выражением ужаса на лице Франческа помогает мне прикреплять пиявок, так ловко и быстро, как будто выкладывает пепперони на пиццу.

Я думала, нет ничего отвратительней, чем присосавшаяся к тебе пиявка. Но я ошибалась: смотреть, как пиявки высасывают кровь из кого-то другого даже того, кому ты не очень симпатизируешь, — вот это действительно ужасно!

Теперь понятно, почему Том предпочел семейному бизнесу небо.

— Я присмотрю за ними. Иди поешь, — говорю я Франческе. — Нечего нам тут вдвоем страдать. Хватит меня одной.

— Ладно. Как ты думаешь, сколько времени им понадобится?

— Полчаса или час. — Сеансы лечения у А-Шука никогда не длились больше часа.

— Хорошо, что недолго. Нам еще ужин распланировать надо. Я скоро вернусь, — обещает Франческа.

Время идет медленно… Каждый раз, когда взвывает сирена, я в ужасе вздрагиваю: вдруг директриса сейчас проснется и увидит, что я с ней делаю?

Я снова думаю об отце. Может, я как-то могу сообщить ему, где я? Ему надо просто добраться до парка. Он увидит список и сразу поймет, где меня искать. А если нет, то искать его начну я сама.

Вскоре в палатку снова забирается Франческа: — Я принесла твою кашу. Вылезай и поешь. Мы осторожно меняемся местами. Выйдя из палатки, я прежде всею жадно вдыхаю свежий воздух. Киши еще теплая. И несмотря на все отвращение к пиявкам, я понимаю, что голод сильнее, и съедаю кашу чуть ли не в одни присест.

— Мерси! — зовет меня Франчески из палатки.

Я ныряю обратно. Первая пиявки начинает отваливаться. Давайте, отваливайтесь быстрее!

Если директриса Крауч проснется прямо сейчас, придется просто сказать ей правду. Любая ложь будет еще хуже. Интересно, а нас могут арестовать за незаконную постановку пиявок? Даже если такого правонарушения и нет, его срочно впишут, и я стану первой, кто будет за это наказан по всей строгости.

Пиявка скатывается со спины директрисы. Я ловлю ее и быстро кидаю в мешочек. А Франческа сразу кладет на место укуса примочку из остатков чая. Одна за другой пиявки отваливаются. Мы насухо протираем спину директрисы, вздрагивая при каждом ее движении. И вот наконец процедура окончена, и мы застегиваем последнюю пуговицу на блузке. И тут директриса начинает храпеть. Мы с Франческой переглядываемся. Да, похоже, три порции сонного чая А-Шука усыпили бы даже слона. Когда мы покидаем палатку, солнце уже стоит в зените.

А-Шук показывает девочкам, как играть с камушками, изъясняясь на очень приличном английском. Элоди по-прежнему пишет что-то в своем блокноте. Интересно, что случится быстрее: у нее устанет рука, испишется карандаш или закончится блокнот? Джорджина попадает камнем в лунку. Остальные по очереди пытаются повторить ее успех.

Заметив нас, А-Шук, Кэти и Хэрри оставляют игру и направляются в нашу сторону. А-Шук заглядывает в палатку директрисы, а потом говорит снова по-китайски:

— Теперь лучший доктор — это время.

— Спасибо, А-Шук.

Он кивает, а потом уходит к себе в лагерь.

— Как все прошло? Она спит? — спрашивает Кэти.

— Да, пока все хорошо.

Мешочек с насосавшимися пиявками я держу у себя за спиной.

Мысль о том, что все эти пиявки полны крови директрисы Крауч, заставляет содрогнуться. Осталось только принести в жертву свинью и привязать голову врага к своей ноге — тогда я точно буду той самой дикаркой, которой она меня считает.