Но не успеваю я додумать эту мысль, как он снова качает головой:

— Простите. Мы — старейшее и самое престижное образовательное учреждение к западу от Миссисипи. Если бы даже мне удалось уговорить всех родителей, ни они, ни уж тем более администрация не согласятся тратить по пятьсот долларов в год на ваше содержание в период обучения. Мы же не благотворительная организация. И если вы решите идти в суд — что ж, пожалуйста. Все эти судебные разбирательства — довольно грязное дело. И окончательное решение зависит, как правило, от толщины кошелька…

Чтобы подчеркнуть весомость своих слов, он кидает презрительный взгляд на мою обувь. И, что еще ужаснее, резко встает. Я тоже вскакиваю, хотя наш разговор просто не может закончиться таким образом. Он нетерпеливо встряхивает руками. Похоже, сейчас прогонит меня поганой метлой… Я представляю себе маму, задумчиво перебирающую фасолины в мыслях о будущем, а не о настоящем; Джека, снова получающего розгами по рукам; отца с истертыми стиркой ладонями… Нет! Только не сдаваться!

— Понимаю… — Я судорожно пытаюсь подобрать слова. Слишком рано я стала сматывать удочку. Он даже не успел притронуться к наживке. — Может, мы найдем какой-то компромисс…

Соображай, голова, соображай!

— Думаю, вам следует наконец написать рецепт для моей жены. Но можете и не писать. Мне все равно.

— Возможно, я поспешила насчет трех лет… — Я больше не могу скрывать своего разочарования. Все насмарку! Я была слишком самоуверенной!

Месье дю Лак напряженно смотрит на меня.

— Может, год? — робко предлагаю я.

— Три месяца!

— Три месяца?!

— За которые вы должны будете не только добиться заседания этого Благотворительного комитета, но и обеспечить нам возможность продавать нашу продукцию в как можно большем радиусе вокруг Чайна-тауна. Если вы этого не добьетесь, мы исключим вас из нашего уважаемого колледжа.

— Ни это же невозможно! — всплескиваю я руками. Какой из меня посредник?

— Ну, вы себя недооцениваете.

Он скрещивает руки, рискуя все-таки потерять пару пуговиц на рубашке.

— Решайтесь, у меня полно дел. У вас будет три месяца обучения в лучшем колледже Сан-Франциско. Вас будут кормить лучшие повара Франции, и вы даже сможете бесплатно пользоваться услугами нашей прачечной. Чего вам еще желать?

— Я… я… — Мне трудно совладать с собой. — А если у меня все получится?

— Мы разрешим вам продолжить обучение, срок которого, однако, не сможет превысить трех лет.

Я не верю своим ушам. Три месяца — это хотя бы что-то. Немного везения, и они могут стать тремя годами! А что я ожидала — что дракон примет меня с распростертыми объятьями в своей пещере и нагрузит своими сокровищами мои мешки?

Я пытаюсь представить себя защищающей проект перед шестью почетными членами Благотворительного комитета — успешнейшими бизнесменами. Что я знаю о ведении переговоров, кроме того, что написано в книге миссис Лоури?

Месье дю Лак уже надевает шляпу. Сейчас или никогда!

— Хорошо, я сделаю это! — бросаюсь, очертя голову, в пропасть.

Морщинки под глазами месье дю Лака разглаживаются. Он улыбается.

— Мы представим вас как дочь одного из самых богатых китайских бизнесменов. Скажем, что вы просто хотите проникнуться атмосферой нашего уважаемого образовательного учреждения: так сказать, изучить его изнутри. Потрудитесь вести себя максимально корректно, потому что даже прислуга будет относиться к вам очень настороженно. — С этими словами он протягивает мне руку: — Добро пожаловать в колледж Святой Клары!

Судорожно ответив на рукопожатие, замечаю, как загораются его глаза, словно он сделал очень удачный ход в карточной игре.

Я переиграла саму себя, согласившись обеспечить ему золотой дождь в обмен на три жалких месяца обучения с вымышленной анкетой в его колледже. И как я могла только подумать, что смогу обставить эту акулу бизнеса? Он чувствовал мое отчаяние еще сильнее, чем запах проклятого помело. Какая же я дура!

Хотя теперь эта дура будет целых три месяца учиться в колледже Святой Клары…

Очередь в отцовскую прачечную выстроилась вдоль улицы. Четыре часа дня — самый наплыв посетителей в заведениях подобного рода. Отец сидит на приемке. В данный момент он, развернув пакет миссис Фицкомб, четко выверенными движениями бережно вынимает каждую вещь, рассматривает ее и выписывает квитанции. Вообще-то мой отец довольно вспыльчив и сварлив, но при этом весьма уважает старших и всегда терпеливо выслушивает их пожелания. На миг наши взгляды встречаются, но он невозмутимо продолжает работать.

Не в силах просто стоять и ждать на улице, пока у отца образуется просвет, я захожу внутрь прачечной. От резкого запаха квасцов и слишком уж цветочного мыла у меня начинает чесаться в носу, а от царящей здесь влажности платье прилипает к ногам и волосы начинают виться, как у барашка. Повсюду развешаны рубашки и платья. Они, словно духи предков, окружают меня с вечным немым укором. Помощник отца коротко кивает мне, продолжая ворошить белье в чанах. Он будто в трансе от монотонности своей тяжкой работы. Вообще все это похоже на одно из воплощений ада, коих в культуре Китая множество. Того самого, где грешники приговорены вечно задыхаться в сырых ядовитых парах мыльного дурмана.

Я подхожу к отцу и тут же начинаю помогать ему сортировать белье. Вообще это довольно рутинная работа, но питающее в воздухе недовольство отца делает мои движения не такими проворными, как  обычно.

— Пап, они приняли меня в колледж, — говорю я на кантонском, чтобы белые клиенты не подняли шум раньше времени.

Отец начинает заполнять бланк приемки следующего заказа, никак не отреагировав на мои слова. Слышит ли он меня?

— Они пообещали мне… стипендию. Ее хватит на все: обучение, проживание, питание.

Я пока не говорю, что у меня в запасе всего три месяца. Иначе отец вообще станет чернее тучи. Если я смогу за это время обеспечить месье дю Лаку разрешение на продажу шоколада в Чайна-тауне и вокруг него, то буду просто умничкой.

— Я переезжаю завтра.

На мгновение отец перестает заполнять бланк и вздергивает брови.

Я заискивающе добавляю:

— Если ты, конечно, разрешаешь.

Он ничего не отвечает. Мы просто продолжаем вместе сортировать одежду. Молча.

С каждой секундой тягостного молчания мои надежды на то, что отец даст свое согласие, тают. Я старалась выбрать для разговора максимально комфортную для отца обстановку. И это, безусловно, прачечная, где смягчается и расплывается все, — и даже постоянно запотевающие окна, кажется, готовы раствориться. Но отец продолжает молчать, автоматически сортируя одежду по цветам. Мать как-то говорила мне, что в молодости очень озадачилась, заметив у своего жениха остроконечные уши: люди с такой формой ушей, как правило, очень нетерпеливы. Однако, с другой стороны, такая форма ушей — знак податливости и внушаемости. Лучше я сконцентрируюсь сейчас на этой примете.

Дама с довольно кислой физиономией протягивает старомодное платье с многослойной юбкой:

— Оно нужно мне завтра.

Ее приказной тон мне не нравится:

— Простите, но вашему платью только сохнуть дня три.

От гнева у нее на шее вздуваются вены.

— Вам бы только цены задирать!

Эти ее слова — последняя капля. Мое терпение лопнуло. Я сжимаю безвкусный наряд так, что чуть не рву один из слоев.

Вот что я вам скажу: отправьте платье обратно в пыльный сундук вашей бабушки. До свидания!

Но тут отец осторожно накрывает мои руки своей теплой ладонью.

— Можешь собираться! — говорит он коротко по-китайски.

В первые секунды кажется, что отец просто хочет отправить меня домой. Но он смотрит мне в глаза и улыбается, а затем ободрительно кивает.

Да! Он отпускает меня в колледж Святой Клары!

— Спасибо, пап!

На следующее утро я отвожу Джека в школу, а затем отправляюсь на улицу Пьер в дом номер шесть, где Том помогает отцу собирать заказанные лекарства. По дороге начинаю вживаться в роль единственной дочери из богатой китайской семьи: спина прямая, словно палку проглотила, взгляд надменный.