Выбираюсь из-под одеяла. Откуда-то из глубины памяти всплывает воспоминание, как А-Шук и Франческа ведут меня обратно в парк. Встречаюсь глазами с Франческой и шепчу ей:

— Спасибо!

Она улыбается с таким неподдельным сочувствием, что я чуть не начинаю снова выть. На меня накатывает новая волна паники:

— А где А-Шук?

— Человек, который помог довести тебя сюда? Он вот там!

Я вскакиваю, но тут же взвываю от боли, на этот раз физической. Мои рука! У меня режет в животе и вообще ломит все тело, словно я часами таскала дрова. Франческа кладет мне руку на плечо.

Я должна сейчас же поговорить с А-Шуком. Я вижу его стоящим поодаль. Он массирует плечо какому-то мужчине, явно пытаясь высвободить заблокированную энергию. У него за спиной — темные воды озера Алворд, на берегу которого полно людей. Они стирают и сушат одежду. У каждого на лице — отрешенность и скорбь.

В другой стороне парка — зона, называемая детским городком. Карусель вроде не пострадала. А вот кирпичный замок разрушен до основания.

Франческа ласково расчесывает мои волосы:

— Мне так жаль твоих родных…

Хэрри протягивает мне лоток для фруктов. В нем чистая вода. В ее глазах тоже скорбь и искреннее сочувствие. С благодарностью принимаю воду и замечаю, что кто-то уже перевязал мою руку полоской чистой ткани. У воды какой-то очень неприятный привкус, поэтому я делаю только несколько глотков, лишь бы как-то промочить горло.

Кэти чуть не плачет:

— А как звали твоего братика?

— Джек. Ему было шесть.

Франческа и Кэти носятся со мной как наседки с цыплятами, но я вдруг понимаю, что меня это скорее тяготит. То ли дело Хэрри — сидит себе в сторонке, как мирная лилия. Мама говорит, что мирные лилии — хорошие растения для дома, потому что они нейтрализуют любую негативную энергию.

Франческа взбивает подушку Хэрри и подкладывает ее мне под руку. Я еле сдерживаюсь, чтобы не накричать на нее. Хватит уже! Они меня тут обхаживают, а мои близкие погибли такой страшной смертью! Почему такая несправедливость?!

Я обнимаю колени и стараюсь сдержать слезы. Наверное, я наплакала сегодня сразу несколько пожарных водоемов. Но даже это не спасет моих родных.

— Как нее остальные?

— Преподаватели и прислуга разбежались искать родных. Большинство девочек местные, и их забрали родители. Кроме…

Франческа осекается и смотрит куда-то в сторону. У сосны одиноко сидит девушка с расшитой жемчугом сумочкой, которая совсем не вяжется с окружающей обстановкой. Элоди встречается со мной взглядом и хочет что-то сказать. Но в последний момент передумывает и просто обнимает свои колени, как и я. Да уж, некоторые предрассудки ничем не разрушить — даже смертью. Хоть она никогда не была мне симпатична, сейчас мне ее очень жаль. Мистер дю Лак в Нью-Йорке и вряд ли сможет забрать дочь в ближайшее время. А что ее матери уже нет в живых, она знает? Кэти качает головой, словно прочитав мои мысли.

О жестокий мир! Пусть это выпадет не мне!

Франческа продолжает:

— Нескольких увезли на машине. Тех, что живут за городом.

— А как же ты?

— Я останусь здесь и буду ждать брата. Если мы хоть чем-то можем тебе помочь…

— А как же вы с Хэрри? — спрашиваю я Кэти (у Хэрри ведь нет родителей).

— Ждем бабушку. Она так перепугается, когда узнает…

Я вспоминаю слова Кэти: «Пока о тебе есть кому беспокоиться, у тебя все хорошо». Я вот очень беспокоилась о Джеке и маме. Но это не помогло…

Наши предки отвернулись от нас, даже после дорогих подношений. А христианский Бог отца — тот самый, милосердный и всемогущий, — вообще предал всех нас. Я очень на него обижена, но все-таки молю его, чтобы в живых остался хотя бы отец и чтобы я поскорее увидела его снова. Это единственное, чем Бог может мне помочь

— Тебе удобно? — спрашивает Кэти, вытаскивая запутавшийся в моих волосах листочек.

— Да, спасибо. Не беспокойся ты так!

Да уж, горе переживать лучше в одиночестве.

— Конечно, мы боимся за тебя. Когда умерли мои родители, я забралась в свой домик-гнездо, что соорудил для меня отец на самом большом дубе в нашем саду, и сидела там целый месяц, пока не пошел первый снег!

Франческа понимающе сжимает мою руку, а потом ласково говорит Кэти:

— Она сейчас в шоке. Просто оставь ее в покое.

Кэти молча кивает, но не унимается и шепчет Франческе:

— Я так хотела бы предложить ей сейчас чаю. Или чего-нибудь поесть. Может, можно погрызть вот эти шишки?

Их разговор доносится до меня словно издалека, хотя они сидят совсем рядом.

— Из этих шишек вынимают орешки. Их можно есть, но только после обжарки. А вообще, если бы не было сейчас так опасно, я пригласила бы ее к нам в ресторан и предложила бы свое фирменное блюдо — спагетти алла грича. Я сама разработала рецепт.

— А разве спагетти — это не просто длинные макароны? — недоумевает Кэти.

— Конечно, нет! Существует бесконечное множество способов их приготовить!

На некотором отдалении от нас я нижу директрису Крауч. Она руководит мужчинами, которые сгружают под большую сосну какие-то ящики. Они отказываются выгрузить еще несколько ящиков и спешат ехать дальше, подстегивая лошадей. Они уже трогаются, когда директриса раздраженно кричит им вслед:

— Мы с детьми сидим здесь уже почти восемь часов — и это все, что вы нам привезли?

Больше всего на свете мне хочется сейчас снова завыть, — но тогда я опять буду представлять себе ужасную смерть Джека и мамы, которые сгорели заживо. Может, они сначала задохнулись и уже не чувствовали боли? А отец? Что, если он… Жгучие слезы снова бегут по моим щекам. Я встряхиваю головой, — но мысли стряхнуть невозможно. Медленно встаю и вешаю на ветку дерева одеяло.

Парк представляет собой настоящий оазис: травяной ковер, тенистые сосны и живая зеленая изгородь. Если бы не взвесь дыма и пепла в воздухе и, конечно, не все эти несчастные беженцы, сложно было бы представить, что в городе произошло землетрясение.

Франческа и Кэти смолкают. Я чувствую спиной их взгляды.

Медленно вынимаю из кармана монетку, которую Джек дал мне на счастье. Зашвырнуть бы ее как можно дальше! Бесполезная, несчастливая медяшка… Но это все, что у меня осталось от Джека. Снова кладу ее в карман.

Помоги мне снова обрести себя, братишка. Я не знаю, как мне жить…

Директриса Крауч разбирает содержимое ящиков с вещами первой необходимости. Колючая ветка сосны падает ей прямо на голову. Она с раздражением откидывает ее:

— Идиоты! Зачем нам чайник? Ни спичек, ни электричества нет!

Мне хочется как можно быстрее пройти мимо нее и скорее дойти до А-Шука, но из вежливости я останавливаюсь и говорю:

— Можно использовать чайник не для кипячения воды.

Она пожимает плечами, а затем склоняется над следующим ящиком, в котором много деревянных палок и большой кусок грубой ткани.

— Разве можно согреться под таким одеялом? — продолжает негодовать директриса.

— Наверное, это натяжной тент, мэм.

Она настороженно смотрит на меня, а потом еще раз ощупывать ткань.

— Да, похоже, ты права, это, видимо, тент.

У меня больше нет настроения общаться с ней, поэтому и иду дальше. Прохожу мимо сдвинутых металлических лавок, которые теперь стали импровизированной кроватью для целой семьи.

А-Шук сидит на доставшемся ему ящике с вещами первой необходимости и пытается открыть свой чемоданчик. В отличие от Тома, который унаследовал плотное телосложение матери, доктор — высокий и долговязый, с длиной шеей и длинными жилистыми руками — всегда напоминал мне подъемный кран.

— А-Шук, спасибо, что привели меня сюда, — говорю я ему по-китайски, но слезы душат меня, как я ни пытаюсь их остановить.

Последний раз я видела Джека спящим. Надо было разбудить его. Просто чтобы еще раз сказать, как сильно я его люблю.

— Не стоит благодарности, — отвечает он, жестом приглашая меня присесть на ящик. — Твоя мать жила хорошей, правильной жизнью, и смерть она заслужила достойную, как на пятой поре расцвета.