Где-то позади нас раздается взрыв. Он такой сильный, что его полна чуть не сбивает нас с ног. К небесам поднимаются клубы едкого черного дыма, застилая то, что осталось от солнца. Мы с ужасом наблюдаем эту картину. Все веселье вмиг улетучивается.

— Господи, помилуй! — шепчет в страхе Франческа. — Просто ад на земле!

Кэти ласково привлекает к себе снова начавшую ныть Хэрри.

— А что, если это не кончится никогда? — дрожащим голосом спрашивает та.

— Мистер Мортимер говорил: «Свет можно увидеть только в темноте».

Эта его банальная истина почему-то очень успокаивала родственников покойного.

Мы снова движемся вперед. А я все оглядываюсь в поисках отца, словно он должен появиться из-за угла с минуты на минуту. Но его нет, зато я вижу очень много мужчин, внешне на него похожих: опущенные плечи, слегка шаркающая походка. Все вокруг в пыли и грязи. Цвет кожи теперь у всех одинаковый, и на его фоне белки глаз выглядят особенно устрашающе.

— А кто такой мистер Мортимер?

— Он — директор кладбища на Лорел-Хилл, где я когда-то работала.

— Лорел-Хилл? Ты что, работала гробовщиком? — удивленно спрашивает Кэти.

— Боже правый, нет, конечно! К нам покойников привозили уже в гробах. Мы опускали гробы в ямы и потом ухаживали за могилами.

— Мой дяди Пауль похоронен там, — откликается Франческа — Тетя выбрала могилу с видом на Тихий океан, потому что он был моряком.

Капитан Пауль Беллини? «В синюю даль ухожу я сегодня…»

— Да, да! — отвечает Франческа с ноткой тоски голосе.

— Я помню все необычные эпитафии.

— Как ты получила работу на кладбище? — недоумевает Кэти.

— Мистер Мортимер взял меня сразу, в день обращения. Желающих работать на кладбище было не очень много

Хэрри снова смеется, — но тут раздается еще один взрыв.

Он дальше, но такой же сильный. Сколько же людей уже погибло…

Лучше я продолжу разговор, иначе все опять начнут представлять себе эти ужасные картины.

— Мне нравилось там работать. Там было очень спокойно и много зелени. Никогда не встречала никаких духов, но видела много других интересных вещей. Например, могилку маленькой девочки Мэри Хеллен, рядом с которой вырыли отдельную маленькую могилку и положили туда ее любимую куколку. А еще могилу одного повесы по имени Гай Пеппер, на могильном камне которого было написано: «Я всегда думал, что умру от рук ревнивого мужа какой-нибудь красотки».

Франческа молчит. Она, скорее всего, считает такую надпись неприличной. Но Кэти смеется до колик:

— Да ты что! Правда?!

— Честное слово! Вообще кладбище — это довольно забавное место. Вот все думают, что там только слезы и страдание. Но на самом деле люди там много смеются. Это тот самый смех, который помогает переживать боль. Иногда смех — это вообще единственный способ справиться с душевной болью.

Я чувствую на себе их взгляды.

Лучше я не буду оборачиваться, иначе они поймут. что я говорю прежде всего о сноси боли, которую стараюсь спрягать как можно глубже.

Мы делаем круговую загородку для кострища из трех слоев кирпича. И у нас даже остается достаточно кирпичей для того, чтобы соорудить еще одно кострище, поменьше. Я натерла плечи, и они сильно ноют. Слава богу, что Джорджина и сестры из Бостона все-таки набрали хвороста, да еще столько, что нам точно хватит на всю ночь. Они также заполнили оба котелка водой из близлежащей колонки, отстояв к ней очередь из двадцати-тридцати человек.

Надеюсь, мы не выкачаем из скважины всю воду, прежде чем наши родные найдут нас.

На растопку мы взяли сухие листья, и вот у нас уже есть два костра: большой и маленький.

Минни Мэй так и не сдвинулась с места. Хотя теперь она не сидит, а стоит за южной палаткой. Джорджина снова подходит к ней. А я спрашиваю у них обеих:

— Где Элоди?

Джорджина почти шепотом отвечает мне:

— Тут одна женщина приходила со списком тех, кто пропал, погиб или найден. Элоди увидела в списке погибших имя своей матери. Она скрылась в палатке и никого к себе не пускает.

Подхожу к палатке Элоди и прислушиваюсь. Бели бы она спала, я бы услышала, но из палатки не доносится ни звука Вход наглухо закрыт. Значит, она сидит там в полной темноте.

— Элоди! — окликаю я ее.

— Уходи!

У нее какой-то надтреснутый голос. Но я не спешу уходить. Я знаю, что она видит тень моего силуэта на брезенте палатки. Из всех присутствующих здесь я как никто другой могу понять ее душевную боль, но, по иронии судьбы, именно со мной она не хочет говорить.

В конце концов возвращаюсь к остальным. Пока мы ждем, когда вскипит вода, я отношу мыло и щетки к озеру. Такое впечатление, что за наше отсутствие народу в парке стало как минимум вдвое больше. Не меньше двухсот человек я насчитала только у озера. Они гудят, как пчелиный рой. Китаец средних лет стоит по колено в воде с закатанными штанами и бьет по ней палкой. Многие удивленно наблюдают за ним. Некоторые крутят пальцем у виска.

— Что он делает? — спрашивает меня Кэти.

— Ловит рыбу, — говорю я с некоторым смущением. С одной стороны, понятно, почему китайцев считают немного странными, но с другой — мне очень хочется сказать всем этим насмешникам, чтобы они попридержали язык за зубами. Интересно бы посмотреть, как они сами станут ловить рыбу без удочек. — Это требует определенной сноровки, — добавляю я.

— Он пытается накормить свою семью, — защищает китайца Франческа. — И не над чем тут смеяться.

Мы находим укромное место, отгороженное густым кустарником. Хэрри несколько раз озирается, потом поднимает юбку до колена и осторожно заходит в воду. Никогда не любила ханжества! Я раздеваюсь догола и с разбега кидаюсь в воду. После целого вечера таскания кирпичей я все отдам за холодную воду и за горячую еду.

— Давай, Хэрри! — зовет ее Кэти. — Нам же спать в одной палатке, так что мойся хорошенько! Ты же пропотела так же, как и мы все!

— Но это же так стыдно! — мнется Хэрри, в сотый раз оглядываясь. — А вдруг кто-то пройдет мимо и увидит меня голой?

Кэти кивает в сторону Франчески, которая, прикрываясь сверху щеткой, намыливает нижнюю часть своего тела:

— У нее вон прелестей больше, чем у нас троих, вместе взятых, так что смотреть будут в первую очередь уж точно не на нас.

— Вообще-то, я не глухая, — обиженно откликается Франческа.

Хэрри раздевается только после того, как мы встаем рядом и беремся за руки, образуя для нее живую и ширму.

И вот мы четверо наконец выходим из воды, мокрые и голые, словно русалки, у которых вместо хвостов вдруг выросли ноги.

Кэти брезгливо снимает что-то со своей руки.

— А мы вовремя вылезли из воды. Смотрите, тут пиявки живут! — С этими словами она отрывает пиявку от своей руки и бросает ее в близлежащий куст.

И тут Хэрри излает душераздирающий вопль. Кто бы мог подумать, что она умеет так громко орать!

— Да тише ты! — одергивает ее Франческа. — Сейчас весь парк сбежится на нас глазеть.

Хэри мечется вдоль берега, стараясь сдерживаться и не закричать снова, но страх и омерзение сильнее нее. И только в этот момент я понимаю, что и к ней присосались пиявки. Я вижу несколько штук на ее руках и ногах.

— Уберите это! Снимите с меня это! — надрывается Хэрри.

Я подхожу к ней, чтобы помочь избавиться от пиявок, но тут же понимаю, что у меня та же проблема. Вскрикиваю, хотя и не так громко, как Хэрри, и пускаюсь в пляс, отрывая от себя пиявок.

Я сворачивала головы курицам, высасывала глаза рыб и даже засовывала руку в чан с угрями. Но несмотря на все это, ничто не вызывало во мне такого желания буквально вылезти из своей кожи, как вид этих омерзительных желеобразных тварей, присосавшихся ко мне и напоминающих огромные бородавки. Я отрываю их и швыряю в кусты быстрее, чем Том собирает орехи пекан. На моей коже остаются красные пятна и кровоподтеки.

Франческа занята тем же. На ее лице застыла гримаса омерзения. Кэти помогает Хэрри (та пострадала больше всех), а потом мы босиком несемся к нашим палаткам, так что только пятки сверкают. Франческа на ходу вырывает какое-то растение с большими листьями, чуть не вытаскивая его с корнем, и я улавливаю аромат мяты.