— Скажи мне, что я не выгляжу как ты!

— Нет, ты намного хуже. — Туша лежит между нами. Я добавляю: — Хуже всех выглядит, конечно, туша. Как думаешь, мы ей все ребра переломали?

Элоди саркастически улыбается, а потом начинает смеяться. Она хохочет все сильнее, сотрясаясь всем телом. Ее смех заразителен так же, как громкие аплодисменты. И вот мы уже вместе хохочем чуть ли не до колик.

— Так вот как… — начинает она, но снова трясется, не в силах подавить очередной приступ смеха. — Так вот как… — Хрюк! — Вот как, оказывается, делается отбивная!

И мы снова хохочем, отирая слезы.

Ох и посмеялся бы Джек, увидев меня у подножия этого холма, всю в пыли и транс под огромной тушей — эдакий «мерсибургер»!

При одной мысли о Джеке комок снова подступает к горлу, и слезы радости мгновенно сменяются потоками слез горя и безысходности. Я так мечтала, что однажды смогу купить для братишки не только кости, но и мясо. И теперь этот день не настанет никогда. Его миска отныне всегда будет пуста…

О боже! Элоди тоже начинает хныкать.

Как все-таки тонка граница между бурным весельем и отчаянием. Я нередко видела такое на кладбище. Посреди похоронной церемонии кто-нибудь вспоминает что-то очень забавное — и вот уже вся процессия хохочет, и от неуместности шуток в данной ситуации смех становится только громче.

Может, горе и счастье — это как свет и тень, которые не могут существовать друг без друга? А такие моменты, когда они встречаются, похожи на то время суток, когда на небе можно одновременно увидеть и солнце и луну?

Рядом с нами останавливается супружеская пара средних лет и смотрит на нас. Женщина прикрывает рот рукой в черной перчатке и оборачивается к своему мужу. Тот направляется к нам. Элоди тут же прекращает плакать и начинает тихонько икать.

Мужчина в ужасе смотрит на окровавленный мешок, а затем на нас:

— Мы так сожалеем о вашей потере! Вот, возьмите, и да благословит вас Господь!

С этими словами он сует нам по пять долларов каждой и быстро возвращается к своей жене. Он подумал, что мы оплакиваем того, чье тело у нас в мешке… Пока они удаляются, женщина несколько раз оборачивается.

Элоди долго разглядывает купюру в своей грязной руке, а потом переводит взгляд на меня. Я улыбаюсь — и она улыбается мне в ответ. Забавно: один момент истины может стереть многочасовую вражду.

— Ну вот, теперь у нас есть деньги на то, чтобы нам эту тушу разделали и доставили до лагеря, — говорю я.

— Смеешься, что ли? Да я этому негодяю больше ни цента платить не стану! Мы сами донесем этого Живчика. Просто на холм больше не полезем.

Она сердито смотрит на меня, но мне довольно трудно воспринимать упреки от той, которая называет тушу Живчиком.

Мы встаем и идем по обходному пути. Почему-то Живчик сейчас кажется легче, чем до нашего падения.

Мы проходим мимо небольшого соснового бора, где мужчины вешают гамаки.

— А кто такая миссис Лоури? — спрашивает Элоди после недолгого молчания.

Я смотрю на ее затылок и чуть не падаю от удивления:

— А ты о ней откуда знаешь?

— Ты болтаешь во сне. Ты говорила что-то вроде: «Миссис Лоури утверждает: если тебе не нравится правило — измени его!»

Вот это новости! Я еще и разговариваю во сне? Неожиданно и очень неприятно. Уж лучше бы я храпела. Хотя особых секретов у меня нет.

— Она написала «Книгу для начинающих бизнес-леди». Из нее я узнала много полезного о бизнесе и о жизни вообще. Например, она говорит: «Неприятности — лучший учитель». Я часто в своей жизни вспоминаю эту фразу.

Элоди останавливается в тени высокого кустарника:

— Живчику пора отдохнуть.

Мы сидим бок о бок и смотрим, как люди разводят костры и расчищают землю вокруг палаток самодельными метлами и граблями. Это сродни рефлексу — создавать уют и домашнюю обстановку даже там, где самого дома и в помине нет. Мама всегда говорила, что чистая совесть начинается с чистоты в доме.

У большинства сейчас уже есть палатки. И каждый старается по-своему их украсить: кто цветочком, кто ленточкой, а кто даже веточками вербы.

Несколько мексиканок в ярких пончо обмахиваются листьями магнолии, пока их дети играют в прятки. К одной из девочек лет пяти подходит белая женщина и предлагает печенье.

Не успевает девчушка запустить руку в коробку, как мать ласково кладет руку ей на плечо. Женщины смотрят друг на друга. Они не проронили ни слова, но тем не менее в их позах, жестах и мимике — целая палитра эмоций: соболезнование, смущение, гордость, привязанность и благодарность.

И вот мать девочки тихонько кивает — и дочь берет печенье. Возможно, так начинает рушиться еще одна невидимая стена.

— Это не я вывернула тогда твою форму. Просто, чтобы ты знала, — говорит мне Элоди, глядя на ребенка, ковыряющегося в грязи. — Может это сделала Летти. Я точно не знаю. она всегда злилась на тебя из-за того, что ей пришлось переехать в другую комнату.

Это удивительно, но я совсем не сержусь на эту Летти, которую я продолжаю называть Деревянное Лицо. Какая теперь разница, кто именно это сделал?

— Как ты думаешь, почему директриса Крауч подселила меня именно к тебе?

— Мой отец настоял на этом. Он думал, что так будет легче сохранить твою тайну. А мне он сказал, что я могу многому научиться у тебя.

— Приятно слышать, — честно говорю я.

Малыш, играющий в грязи, начинает размахивать кулачками.

— Прежде всего, мне нужно было научиться у тебя самостоятельности. А отец, как я понимаю, был в курсе всех твоих секретов.

— А почему ты так ненавидела машу договоренность? Если бы твой отец заработал больше денег, то вы с матерью могли бы не работать.

Я делаю наклоны вправо и влево. Разминаю обе руки, которые, как мне кажется, стали чуть длиннее, пока мы несем нашего Живчика.

— Мама работала не потому, что нам не хватало денег, — говорит Элоди со злобой в голосе, но эта злоба — в кои-то веки! — явно предназначена не мне. — Она хотела держать руку на пульсе семейного бизнеса. Пыталась таким образом защитить себя.

— От чего?

— От него! — говорит она, слегка покачивая головой. — Когда маме стало хуже из-за артрита, отец начал все чаще уезжать в Нью-Йорк. Иногда по возвращении его одежда пахла женскими духами. Мама скандалила с ним и все спрашивала, не завел ли он интрижку на стороне. И однажды отец сказал, что если ей это не нравится, то она может катиться ко всем чертям.

Малыш подползает все ближе и наконец замечает нас — двух грязнуль. Он начинает плакать. К нему подбегает мать, подхватывает его на руки и смотрит на нас со слегка смущенной, даже виноватой улыбкой.

— Естественно, в наших кругах тут же заклевали бы разведенную женщину. Впрочем, и серьезно больную тоже. Так что для нее лучшим выходом было не разрывать супружеские отношения и копить, что называется, на черный день. — Элоди смотрит прямо мне в глаза

Мать Элоди, наверное, пыталась хоть на время забыть о своих проблемах. Наварное, на ее месте я вела бы себя так же. Интересно, если я расскажу Элоди, что ее мать находила своего рода утешение в церкви, девчонка расстроится или, наоборот, обрадуется?

— Мне правда очень жаль, Элоди…

Она срывает травинку и тут же бросает ее.

— Я надеялась, что папа однажды передаст мне свою долю в бизнесе и я смогу помогать маме… Но отец никогда не прислушивался ко мне.

Теперь понятно, почему она ненавидела меня: ее отец, рискуя репутацией всего семейного бизнеса, доверился мне — иностранке, да еще и китаянке.

— То есть ты никогда не была его правой рукой?

— Только на словах.

Тогда получается, что все наши старания на заседании Комитета в Чайна-тауне все равно ни к чему не привели бы. Мне следовало очень разозлиться, но я только разочарованно вздыхаю.

Элоди снова смотрит мне прямо в глаза:

— Я бы приложила все усилия к тому, чтобы отец нанял новых рабочих из Чайна-тауна. Это действительно был очень хороший проект.