Я сажусь на кровать и натягиваю чулки, едва не порвав один из них. Директриса Крауч ни за что не разрешит мне снова покинуть колледж в ближайшем будущем, даже если я придумаю какую-нибудь отговорку. Да и выскользнуть незамеченной у меня точно не получится.

А ведь через два дня уже Пасха! Мы с Томом не обсуждали, будем ли в этот раз устраивать традиционный пасхальный пикник. Но что, если он все-таки собирается пойти со мной на Лорел-Хилл? Вообще-то, отсюда до кладбища ближе, чем из Чайна-тауна. И он вспоминал прошлогодний пикник, когда мы разговаривали на пристани. Значит, он не забыл… Может, мне удастся как улизнуть после праздничной службы?

В пасхальное воскресенье отец Гудвин читает нам долгую и проникновенную проповедь о каре Господней, которая настигает сынов, нарушающих волю Его. Меня, что называется, пробирает до глубины души, и я решаю никуда не бежать после службы — ведь кара Господня настигает и дочерей. Если меня исключат из-за этого, виновата буду только я сама. Это все равно что при сильном ветре открыть окно и сознательно подсунуть пальцы под его раму: шансы, что оно не захлопнется и не прищемит руку, равны нулю.

По потом я представляю Тома в качестве сотрудника фабрики дю Лаков — и этот образ вновь выводит меня из равновесия. К тому же мне отвратительна мысль, что, когда он станет там работать, меня не будет рядом.

Франческа с такой страстью и самоотдачей играет на органе, что у меня закладывает уши. Но вот служба завершена. Мы дружно выходим из церкви и направляемся в гостиную, где директриса Крауч обычно проводит беседы после службы. Ничто не может нарушить эту традицию — даже Воскресение Господне.

Лорел-Хилл находится всего лишь в нескольких кварталах к западу. Пока не успела передумать, я несусь к прачечной колледжа, находящейся на задах школьной территории, где высокий забор сменяется плотной живой изгородью. Именно здесь и сушатся белье и одежда, надежно скрытые от посторонних глаз. А вот в Чайна-тауне одежду вешают где угодно, лишь бы прищепка прицепилась.

Осторожно пробую ногой нижнюю рейку забора — вроде прочная. В квадратном внутреннем дворе сплошные котлы и трубы. Есть даже небольшое устройство для отжима и глажки. А вот отец гладит чугунным утюгом, который весит около пяти фунтов. В воздухе стоит запах квасцов и мыла. Наверное, все прачечные пахнут одинаково.

Я протискиваюсь в зазор, образовавшийся между краем высокого забора и началом живой изгороди.

Вообще на улице не жарко, но мне приятно ощущать прохладный тротуар под ногами. Каждый шорох пугает, и в течение нескольких минут я не могу отделаться от ощущения, что кто-то крадется следом. Я то и дело оборачиваюсь, в страхе ожидая, что сейчас меня схватит директриса Крауч. Но никого нет, и вскоре мысли возвращаются к тому, как бы поскорее добраться до Лорел-Хилл.

Вокруг кладбища нет ограждения. Да и зачем? Всем ведь известно, что здесь полно духов, вампиров и прочей нечисти, поэтому без особой надобности тут никто не появляется. Теневая сторона холма заросла сорняками. Когда я работала тут, такого не было. В поисках Тома я забираюсь на вершину, уставленную мраморными статуями, многие из которых совеем разрушились. Да уж, тут есть очень старые могилы.

Когда я умру, хотелось бы, чтобы на моей могиле была высечена какая-нибудь веселая эпитафия. Например: «Вольте никаких мёрси». Или знаменитая фраза Линкольна: «Сострадание приносит больше плодов, чем сухая буква закона. (Так что смелее бросайте огрызки прямо здесь!)»

Я, конечно, понимаю, что на этом историческом кладбище меня никогда не похоронят. Обрести здесь вечное упокоение еще труднее, чем поселиться в районе Ноб-Хилл. Официальное разрешение хоронить выходцев из Китая за пределами Чайна-тауна есть, но на практике еще не было ни одного случая захоронения китайца там, где покоятся американцы. Видимо, предрассудки бессмертны, в отличие от людей…

На вершине холма продувает, и я, присев на каменную скамеечку, кутаюсь в шаль.

Следы птичьего помета почти совсем залепили буквы «г» и «л» в имени человека, у могилы которого я сижу: «Джек Гласе». Ну сейчас он точно начнет отчаянно ворочаться в своей могиле. Ничего, ему полезно подвигаться, а то лежит тут уже пятьдесят лет.

Через несколько минут мои ноги коченеют так, что я почти перестаю их чувствовать. Поэтому я поднимаюсь и немного прыгаю на месте.

Консультант — так, кажется, Элоди назвала должность, которую хотела предложить Тому. От одного этого слова меня передергивает. Да она не имеет ни малейшего понятия о Томе! Том — мечтатель, изобретатель. Однажды он дотянется до звезд. Неужели она всерьез полагает, что работа надзирателя на фабрике ее отца — предел его мечтаний? Да это просто смешно!

А может, это я смешна? Стою и жду тут того, чьи чувства — если и были — давно и стремительно угасли. Том ведь не обещал мне прийти сегодня. Я просто думала, что он вспомнит и появится здесь по старой дружбе. Но, может, он отдалился от меня в последнее время потому, что не хочет брать в жены, хотя этот вопрос уже давно считается решенным. Может, он думает, что ему больше подходит Линг-Линг, и добивается того, чтобы я отступилась от него?

Медленно развернувшись, пускаюсь в обратный путь. Делаю пару шагов — и кто-то выходит ко мне прямо из кустов.

— А просто в парке, как обычные люди, встретиться нельзя?

— Это было бы слишком банально, — отвечаю я дрожащим голосом.

Фу! Надеюсь, он не заметил, насколько напугал меня

Том пришел! Мое сердце ликует! Он поднял воротник и надвинул кепку почти на нос.

— Да уж, простота и обыденность точно не для тебя. Ты не успокоишься, пока не взберешься на самую вершину.

— Ты говоришь почти как мой отец, Том. Но все мои мечты земные. Это ты рвешься в облака.

Мы садимся рядом, бок о бок. И я почти мгновенно таю, чувствуя его тепло.

— Кстати, о небе… — начинает Том, но тут же осекается, задумчиво глядя на огни города, переливающиеся где-то внизу, в липкой ночной темноте. Я скорее чувствую, чем слышу, как он шумно сглатывает, но продолжает молчать.

— Так что о небе, Том? — переспрашиваю я, слегка толкая его локтем.

Он сцепил пальцы в замок. Его сильные руки способны поднимать огромные мешки словно перышки, а ловкие пальцы могут оторвать лепесток, не повредив его.

— После заседания в пятницу у нас с отцом был тяжелый разговор. И я сказал ему, что не хочу быть фармацевтом. С тех пор он не разговаривает со мной. Но я никогда не хотел быть аптекарем, ты же знаешь.

— О, Том, мне правда так жаль! Как я могу тебе помочь?

— Да никак. Я разочаровал его, и он будет все время корить меня за это.

Боже, с каким восторгом и одновременно с какой болью в душе Том смотрит в это усыпанное звездами темное небо… Если бы он и на меня смотрел так или хотя бы с чуть меньшей долей страсти! Я закрываю глаза и представляю, как его тяжелая рука ложится мне на плечи и привлекает к себе. И я снова вспоминаю нас, лежащих на мокром песке, и вкус его соленых губ…

Не в силах больше противиться своим желаниям, я сильнее прижимаюсь к нему. Он удивленно поворачивает ко мне свое прекрасное лицо — и я целую его.

Я немного промахиваюсь и слегка ударяюсь зубами о его зубы, но он не отшатывается, а нежно поправляет меня. И вот он уже целует меня в ответ — и все тревоги и горести мгновенно отступают и улетучиваются. Мне хочется танцевать и смеяться от счастья.

Он думает обо мне. Конечно, думает!

Мое сердце бьется так отчаянно, что кажется, будто где-то в городе молот стучит по огромной наковальне. Его поцелуи становятся все более долгими и страстными. Он прижимает меня к себе еще сильнее — и вот уже нет в этом мире никого, кроме нас двоих, и нет никаких правил, кроме наших… Ну почему этот момент не может длиться всю жизнь?

Но вот Том резко отодвигается от меня.

— Мерси! — тяжело дыша, говорит он, словно не имя мое произносит, а просит пощады. — Тебе нельзя влюбляться в меня!