— Поздно, я уже!

Снова пододвигаюсь к нему, собираясь продолжить изучать Тома с нового для меня ракурса. Серп луны, похожий на рыбу с полным брюхом икры, уже очень высоко — у нас не так много времени осталось.

Но вместо его теплых губ вокруг меня только холодный воздух. Том выглядел так, словно раздавил черепаху: слегка выведен из себя и очень озадачен. Он снова шумно сглатывает, явно пытаясь подобрать нужные слова.

— Таких, как ты, Мерси, больше нет. Ты заслуживаешь намного большего, чем я. Молчание.

— Что?

Еще несколько секунд тишины. Сейчас он услышит, как разрывается мое сердце. Он влюбился в Линг-Линг? И пытается осторожно сказать мне об этом?

— Есть в Сиэтле один человек, который разрабатывает летательный аппарат. Алюминиевый двигатель, мощность в двадцать лошадиных сил… Это намного больше, чем у братьев Райт. Настоящий прорыв! И он ищет пилота-испытателя.

— Сиэтл… — Слава всем богам, что это все-таки не Линг-Линг! Но… — Штат Вашингтон? Это же за тысячу миль отсюда!

Том молча кивает.

— А я-то думала, что ты все еще совершенствуешь свой воздушный шар.

— Я выжал из него максимум. Вчера он у меня был в небе два часа. Но аэропланы — это как птицы. За ними будущее. И это мой единственный шанс прикоснуться к чему-то в самом деле великому.

Вокруг моей ноги вьется листочек, но я безжалостно давлю его ногой. Я всегда поддерживала Тома во всех начинаниях, восхищалась его большой мечтой, но вот сейчас, когда у него появился реальный шанс исследовать небо, от одной мысли об этом у меня внутри все переворачивается и становится безумно страшно за его жизнь.

А как же мой план насчет продажи травяных чаев? Да, я никогда не предлагала ему уйти в это поле деятельности, я просто думала, что мы поженимся и все сложится само собой…

— Но ты же вернешься!

Он молчит, и каждая следующая секунда этого тягостного молчания ранит меня сильнее предыдущей. Нет, он не любит меня. Какая же я дура! Он целовал меня просто в ответ на мой поцелуй. Или даже из жалости.

— Я уезжаю во вторник на рассвете, — наконец произносит он. — Капитан Лу сказал, что берет меня на борт своего судна. Он даже разрешил взять с собой «Летающий остров».

Тот самый зеленоглазый корабль «Благословенный»! Я тупо смотрю вперед, в пустоту. Том накидывает на меня свое пальто, но мне не становится теплее — холод идет изнутри.

Мы снова молчим. Я съеживаюсь, как раненый зверек. Мы же выросли вместе. А как часто мечтали, глядя на луну и прокладывая между звездами наш с ним путь…

Том вдруг показывает пальцем куда-то в гущу городских огней и говорит:

— Смотри, сколько же там всего интересного! И я знаю: твоя судьба именно там. И непременно счастливая судьба. Придет время, и у тебя будет самый большой дом в Ноб-Хилл, веришь? И свой бизнес. Непременно! И все эти квай ло станут почтительно здороваться с тобой.

Однако я слышу в его словах лишь жалость. Иногда се прикрывают комплиментами, словно осла шелковой попонкой. Я ничего не говорю в ответ, и Том жестко добавляет:

— Мерси, не надо меня ждать!

Мама говорит, что жизненный опыт приходит с болью: боль первых шагов и синяков, боль от потери первого зуба, боль первых скандалов с родителями и боль первых поражений. С каждой новой болью мы. делая шаг вперед, взрослеем.

Если это так, то сейчас я мгновенно превратилась в старушку: настолько сильна боль от его слов.

Мне хочется ударить Тома, сказать, что он предатель… Но почему? Только потому, что ему нужно нечто большее, чем обыденная жизнь и мечты о совместном будущем? Американцы женятся для того, чтобы любить друг друга. А мы всегда считали себя американцами. Несмотря на то, что город думает иначе. Вышла бы я за Тома, если бы не любила его? Не знаю. Я не знаю, как это — не любить Тома.

— Ты, конечно, заслужил право на небо, — говорю я: не хочу расставаться с ним на печальной ноте, от этого нам обоим будет еще тяжелее. Мне просто придется принять, что наша крепкая дружба никогда не перерастет во что-то большее. — Просто обещай, что всегда будешь находить дорогу на землю…

Он еле заметно улыбается. И от этого моя душевная рана кровоточит еще сильнее.

Сад колледжа полон теней. С тяжелым сердцем я быстро возвращаюсь к главному корпусу, стараясь не сильно приминать душистую лаванду и не наступать на сухие ветки, чтобы они не трещали у меня под ногами. Вот уже и тихий плеск фонтана с золотыми рыбками. В окнах кухни, где горит свет, торопливо стряпают повара, но меня они видеть не могут — мне удается перебегать из тени в тень.

Я уже собираюсь выйти на хорошо освещенную дорожку, ведущую прямо к спальному корпусу, но тут замечаю темную фигуру, быстро выходящую из церкви. Это женщина. Лицо ее скрыто вуалью, и она припадает на правую ногу. Боже, где-то я ее уже видела!

Женщина поднимает голову — и в свете фонаря я отчетливо вижу, что это — мадам дю Лак. Она испуганно прижимает к груди одну руку, а другой еще крепче сжимает Библию.

— Добрый вечер, мадам! — громко здороваюсь я. Она щурится и, не отвечая, лишь ускоряет шаг.

Уже очень поздно, но, полагаю, Господь не устанавливает приемных часов.

Войдя в комнату, я застаю Элоди сидящей за столиком в ночной рубашке. Ее красивые туфельки с оборочками стоят в углу, готовые в любой момент нести ее ножки куда душе угодно. Девица едва отрывает взгляд от письма, которое пишет. Слышно, как скрипит перо: она усердно выводит буквы красивым почерком.

Звонит вечерний звонок, предупреждающий об отходе ко сну. Я быстро снимаю форму. Элоди вкладывает письмо в конверт, а затем грациозно запрыгивает в кровать и зарывается под одеяло.

— Ты, наверное, будешь рада услышать, что я только что закончила письмо к отцу, в котором подробно изложила все условия нашей договоренности с Чайна-тауном, а также написала, что рекомендую Тома в качестве консультанта по делам китайских работников на нашей фабрике. — Элоди победно улыбается.

Мне бы просто промолчать, но я не в том настроении, чтобы терпеть колкости:

— Жаль тебя расстраивать, но у Тома другие планы. Он уезжает. Боюсь, тебе придется переписать письмо.

Я едва успеваю натянуть ночную рубашку, в дверях появляется директриса Крауч.

Увидев мое раскрасневшееся от возбуждения лицо, она удивленно и сердито поднимает брови. Затем подходит и приставляет линейку к моему подбородку.

— Вы что, зарядку делали?

— Нет, мэм, — отвечаю чуть дрожащим голосом, — я молилась.

Глаза на ее каменном лице превращаются в две темные щели. Она что-то подозревает? Директриса медленно опускает линейку.

— Хорошо. Физические нагрузки перед сном не нужны девушкам. Вы же леди, а не гимнастки.

— Да, мэм.

Элоди хмыкает, и директриса молниеносно оборачивается к ней:

— А вы что хихикаете?

— Простите, мэм, но я смею обратить ваше внимание на то, какая сухая и грубая кожа на руках у мисс Вонг. Может, в богатых китайских семьях гимнастика обязательна для наследниц. Или, может…

Я откашливаюсь:

— У меня такие грубые руки, потому что в Китае вместо вышивания девушкам преподают гончарное дело. От частой работы с глиной кожа грубеет, а пальцы становятся узловатыми. Так вот, чем длиннее и жилистей пальцы, тем искуснее считается китайская девушка.

— Правда? — переспрашивает Элоди, саркастически улыбаясь. — Выло бы здорово увидеть мастер-класс в твоем исполнении. Уверена, он оказался бы таким же неподражаемым, как твоя чайная церемония.

— О, я с удовольствием показала бы тебе, как умело обращаюсь с глиной, — невозмутимо отвечаю я.

— Хватит! — негодует директриса, энергично взмахивая рукой. — От вашей грызни у меня уже голова заболела!

Элоди гневно сопит. В комнате повисает гнетущая тишина. Мисс Крауч переводит взгляд то на нее, то на меня, но даже дыхание дракона не растопит лед между нами.

— Спокойной ночи! — Директриса резко гасит свет.