Я киваю, хотя от такого выражения у меня опять мороз бежит по коже. В Китае верят в правильный путь женщины к смерти. Она должна пережить пять периодов расцвета: вступить в брак, родить сына, стать уважаемой в обществе, обзавестись любящим внуком и умереть во сне после долгой жизни. Но для меня смерть моей матери была не менее достойной, чем у того, кто имеет пятьсот любящих внуков.

Сидя рядом с А-Шуком, я вижу, как воспитанницы колледжа Святой Клары стараются поставить палатки и натянуть тенты. Хэрри и Кэти расправляют брезент, а Франческа собирает каркас.

— Тебе надо обязательно сжечь погребальные письма. И в честь матери, и в честь брата, — советует мне А-Шук и сочувственно качает головой: — Дети всегда хоронят родителей — так устроен свет.

Он пытается утешить меня, но только бередит рану в моем сердце.

— Я обязательно сделаю это, А-Шук.

— А твой отец как раз ездил развозить заказы, да?

— Да. Наверное, он как раз возвращался из Окленда

А-Шук снимает кепку и взъерошивает свои волосы. Боже, Том делает так же! Я все смеялась над ним, говоря, что если он будет так часто ерошить волосы, их станет еще меньше, чем у его отца.

— Тогда он должен остаться в живых. Тебе просто надо дождаться его.

Несмотря на слова А-Шука, вместо привычного образа отца, теребящего в руках кепку, в моем воображении возникает другая, более страшная картина: я вижу, как отец тонет. Я делаю глубокий вдох, пытаясь прогнать ужасные мысли.

— А Том? Вы думаете, он в порядке?

А-Шук шумно сглатывает и почесывает подбородок.

— Судно капитана Лу может достигать скорости в двадцать два узла. Они должны быть сейчас за несколько сотен миль отсюда. — С этими словами он снова пытается открыть чемоданчик. — Не беспокойся о нем, Мерси! Он не вернется. Мы оба с тобой потеряли семьи.

Он, наверное, очень стыдится того, что единственный сын покинул его. Хотя А-Шук, конечно, как и все гордые китайцы, никогда не признается в этом. Я не стану ему говорить, что именно эта жажда свободы и непослушание, скорее всего, спасли Тома от того ада, что произошел у нас. Я, конечно, сожалею, что сейчас Тома нет рядом с А-Шуком, но все-таки его сын жив, а вот я потеряла мать и брата навсегда. А-Шук же в любой момент может отправиться вслед за сыном. Или хотя бы написать ему письмо.

Замок чемоданчика наконец-то поддается. Внутри аккуратно сложены парадный чайный сервиз и несколько пакетиков с травами.

— Я собрал это дли Тома. В дорогу. У него же иногда бессонница… — А-Шук снова шумно сглатывает. При этом его кадык ныряет очень глубоко, и я в первый раз замечаю печать неподдельного горя на его всегда спокойном лице. — Я не думал, что он уедет так внезапно… — продолжает он. Затем вынимает из своего кармана маленькую записочку и нервно хлопает ею по коленке. — Вот все, что я заслужил за то, что восемнадцать лет был его отцом. Одну коротенькую записку!

Мне всегда очень нравился сын, но сейчас мне очень жаль его отца — этого доброго и уже немолодого доктора. Мне так хочется обнять его и заверить, что мы еще обязательно увидим Тома. Но разница в возрасте не позволяет мне утешать этого мудрого человека. Он растерянно качает головой и закрывает чемоданчик.

— Я отослал Винтера к мистеру Крузу. Сколько раз говорил этому дурню, что нужно отказаться от куриной печени, но он предпочитает свою подагру, — резко переводит А-Шук разговор на другую тему. Когда у мистера Круза начинала болеть нога, А-Шуку приходилось отправлять свою лошадь к дому португальца на Потреро-Хилл.

Винтер был самым умным конем из всех, что я встречала. И он всегда слушался А-Шука.

— Пусть он доберется в целости и сохранности! А что с Линг-Линг и ее матерью?

— Не знаю. Не представляю даже. Весь квартал сгорел дотла…

И вот сознание уже рисует мне следующую ужасную картину: мать Линг-Линг семенит на своих миниатюрных ножках, спасаясь от огня, который безжалостно пожирает ее следы в форме цветков лотоса. Как мне стыдно за все нехорошие слова, что я мысленно адресовала ей!

Я поражена тем, как быстро и бесповоротно все может измениться. Есть то, что кажется вечным и непоколебимым, например булочная за углом или верный друг, которого знаешь с пеленок. Но если сама земля может внезапно разверзнуться и поглотить человека — как можно быть уверенным в том, что, например, не высохнет океан? Или что звезды не упадут однажды на землю колючим ледяным дождем? Ничто, оказывается, не вечно.

— Можно я помогу вам поставить палатку? — спрашиваю я А-Шука.

— Не женское это дело! — отрезает он. — Здесь полно мужчин, они помогут. — А-Шук кивает в сторону реки, где много китайцев. Большая часть из них носит воду. — Возвращайся к своим белым подружкам. Им, похоже, твоя помощь нужна больше, чем мне. — Он смотрит на Хэрри и Кэти, которые разворачивают тент с такой опаской, словно он живой и готов укусить.

Не лучше ли мне остаться с А-Шуком и другими уцелевшими жителями Чайна-тауна? Куда мне стоит прибиться? Может, именно так и чувствует себя голодный дух, чужой в обоих мирах и обреченный на вечные скитания? Здесь всего несколько десятков китайцев. Остальные, наверное, встали лагерем где-то ближе к Чайна-тауну. Но я знаю здесь всех. Вот попрошайки, всегда стоящие у входа на кладбище. А вот парикмахер с Клэй-стрит. Группа крутильщиков сигар, примерно одного возраста с Томом, разматывает огромное брезентовое полотно. Я смотрю на их лица. Как жаль, что среди них нет Тома! Он бы понял и разделил со мной душевную боль.

Закусив дрожащую губу, медленно бреду обратно к девочкам. Им моя помощь сейчас нужнее, как сказал А-Шук.

Помимо палаток и котелков — которые, судя по их размерам, больше подшили бы для лошадей — в каждом ящике есть еще спички и свечи, мыло и салфетки, а также щетка с короткой ручкой (то ли для волос, то ли для мытья посуды). Почему нет туалетной бумаги? Мне бы она сейчас очень пригодилась! И тут я вижу чей-то конспект по этикету, лежащий на траве. Альтернатив нет. Хватаю его, вырываю и тут же сминаю одну из страничек. Жестковато, конечно, но лучше, чем жухлые листья с деревьев.

По возвращении из ближайшего куста вижу, что девочки уже поставили четыре палатки, ориентированные по четырем сторонам света: на север, юг, восток и запад. В центре оставили место, по-видимому, для костра. По иронии судьбы, цифра, приносящая смерть, стала здесь числом выживания. Я чувствую, как во рту разливается горечь. Что еще уготовила мне эта злосчастная цифра? Она уже забрала у меня самое дорогое, и мне теперь ничего не страшно.

Всего в нашем лагере десять девочек из колледжа Святой Клары. И одиннадцатая — директриса Крауч. Она выбрала для себя палатку, смотрящую на север. Элоди, Минни Мэй и Джорджину директриса отправила в южную палатку. В западную заселяются три сестрички из Бостона. Они нежны и ранимы, как чашки из тончайшего китайского фарфора. Мне, соответственно, жить с Хэрри, Франческой и Кэти в восточной палатке.

Мама говорит, что дверь, обращенная на восток, накапливает энергию восходящего солнца. Комок опять подступает к горлу при мысли, что я больше никогда не услышу ее мудрых слов.

Джорджина пытается уговорить Минни Мэй зайти в ее новый дом, но та сидит молча, обхватив колени, и не трогается с места.

— Я не хочу жить в этой ужасной палатке! Я хочу есть! Мне холодно! И вообще домой хочу! Домой!

Джорджина гладит ее по спине:

— Ну-ну, не плачь! Это же не навсегда. Родители скоро приедут за тобой.

Я очень беспокоюсь за Минни Мэй: как она — та из близняшек, что явно слабее — будет теперь жить без Руби?

— Ты когда-нибудь ходила в поход? — продолжает утешать ее Джорджина. — Представь себе, что ты в походе.

— Да отстань ты! — отбивается Минни Мэй. У нее какой-то полудикий взгляд, а сальные волосы свисают спутанными прядями до плеч. — Ты все врешь! Скажи как есть: мы все умрем!

— Да, ты права, мы все умрем, — спокойно говорит Джорджина.

Минни Мэй от неожиданности открывает рот, а Джорджина делает паузу, а потом добавляет: