— Это доктор Ганн, — сообщаю я. — Он не говорит по-английски, так что я буду переводить.

А-Шук деловито берет руку директрисы своими узловатыми пальцами. На тыльной стороне его ладоней проступают извилистые вены. Директриса вжимается в Джорджину и пытается вырвать руку, но у нее не хватает сил. А-Шук замеряет пульс, приложив к ее запястью три пальца. Потом точно так же замеряет пульс на другой ее руке. Потом громко прокашливается. Да, задачка перед ним стоит не из легких.

— Пульс ровный и четкий. Но слишком сильный.

Я пока не буду переводить. Иначе мне придется долго объяснять его метод диагностики по пульсу. А это так же трудно, как объяснить способы предсказания будущего, которыми пользовалась моя мама. К тому же чем меньше А-Шук будет говорить по-китайски, тем меньше будет противиться его действиям директриса.

Наконец он просит директрису (разумеется, на китайском) показать язык. Я перевожу. Она поворачивает ко мне голову: — Что за шарлатана ты мне притащила? Убери его от меня! И этот комок шерсти тоже!

Только сейчас я замечаю котенка, штурмующего ее ботинок. Одна из бостонских сестер берет малыша и возвращает к остальным котятам.

А-Шук вздергивает бровь, явно ожидая, что я переведу слова директрисы.

— Она стесняется высунуть язык, — лгу я.

— Почему?! — недоумевает он (А-Шук иногда бывает таким же брюзгой, как директриса). — Она же не стесняется открывать рот, когда ест? Или когда зевает? Это то же самое. Скажи ей!

Директриса злобно щурится и бормочет:

— Точно дикари! Язык высунуть, а? Это же неприлично! Я его вижу впервые в жизни!

Опять нас называют дикарями!

— Ему необходимо взглянуть на налет на вашем языке. Это важно для диагностики. — Вот тебе, павлин надутый, за все твои обвинения в мой адрес!

— У меня?! Налет на языке?! Нет у меня никакого налета! — Она таращится на меня с такой яростью, что ее глаза вот-вот вылезут из орбит, подобно горошинам, выстреливающим из стручка.

А-Шук высовывает язык и долго тянет «а-а-а!», показывая директрисе, что он от нее хочет. Та в ужасе снова вжимается в Джорджину.

— Прекратите! Прекратите это немедленно! — визжит директриса.

— А-а-а! — повторяет А-Шук.

Она противится еще пару секунд, но потом все-таки высовывает язык на несколько мгновений, словно ребенок, решивший кого-то подразнить. И тут же закрывает рот, но мы успеваем рассмотреть, что язык у нее покрыт толстым слоем желтого налета.

А-Шук деловито кивает:

— Высокое давление, и из-за этого повышенная раздражительность.

Я перевожу.

— Без него знаю! — огрызается директриса. — Чтобы это диагностировать, не нужно было устраивать такой омерзительный спектакль. Боже, как кружится голова!

— Она поблагодарила вас, — перевожу я, — Что нам делать с ней дальше?

— Поставьте ей пиявки! Если вы этого не сделаете, у нее, скорее всего, будет сердечный приступ. Вероятность очень велика.

— Не думаю, что ей понравится эта идея. Может, лучше использовать какие-нибудь травы?

— Пиявки — лучший способ снизить давление. Она их и не почувствует. А у меня с собой только сонный сбор — больше ничего.

Девочки смотрят, как мы общаемся на китайском, они переводят взгляды то на меня, то на А-Шука, будто наблюдают игру в настольный теннис. Кэти слегка шевелит губами, словно стараясь повторять за мной.

— Что он говорит? — спрашивает директриса. Одна из бостонских сестер пытается положить ей на голову компресс, но директриса окидывает ее таким взглядом, что та быстро ретируется.

Я шумно выдыхаю. Директриса, конечно, никогда не согласится на пиявок. Да еще и чтобы их поставил доктор Ганн. Она будет ждать своего, американского доктора, хотя и его предписания выполнять, скорее всего, не будет. До ближайшей больницы отсюда несколько миль (если та, конечно, не в руинах и если они возьмут ворчливую старуху — ведь сейчас там наверняка полно жертв землетрясения в состоянии разной степени тяжести).

А-Шук крутит одной рукой, а потом другой. Он ждет ответа.

— Вы сказали, у вас есть сонный сбор? А во сне ставить пиявки можно?

— Конечно!

Директриса явно хочет пить. И она все еще злобно на меня.

— Доктор Ганн говорит, что принесет вам целебного чая. Вы его выпьете?

Директриса хмурится и молчит. Девочки начинают перешептываться.

Я думаю, от чашки чая в сложившихся условиях не откажется никто.

— Она сказала, что будет пить чай, — говорю я А-Шуку.

А-Шук удивленно смотрит на меня. Ой, я же сказала ему это еще до того, как директриса ответила хоть что-то!

Но А-Шук понимающе кивает мне:

— Хорошо! Тогда принеси мой чемоданчик. А я пока пойду ловить пиявок.

Он тут же встает и идет по направлению к озеру.

— Доктор Ганн просил меня принести его чемоданчик, — говорю я всем. А еще я слегка киваю Франческе, прося ее последовать за мной. Хэрри и Кэти тоже идут с нами.

Как только мы отходим на безопасное расстояние, Франческа спрашивает меня:

— Что происходит?

— Доктор Ганн даст ей сонный сбор. А когда она заснет, поставит ей пиявок. — Хэрри затыкает уши, словно я сказала какую-то гадость. — Только так она сможет избежать сердечного приступа. Моя бабушка рассказывала, что пиявками всех часто лечили, когда она была маленькой. Иногда их ставили тем, кто много капризничал. Вообще бабушка всегда говорила, что чем больше человек брюзжит, тем больше пиявок ему надо поставить.

— Ну тут не только в капризах дело, — криво улыбается Франческа. — Мерси, мне жаль, что она наговорила тебе столько обидного. Никто из нас не думает так же.

Кэти и Хэрри одобрительно кивают.

— Но… Можно ли ставить пиявки против ее воли?

— Не идеальное решение, конечно. Но доктор Ганн — самый уважаемый и опытный доктор Чайна-тауна. И вообще очень умный человек. Даже мать Элоди обращалась к нему за помощью. — Может, не следовало этого говорить? Ладно, что уж теперь… — Он вылечил тысячи людей своими руками. Даже моего брата, у которого были слабые легкие — результат осложнения от прививки. — Джек умер бы без его помощи. А сейчас у директрисы Крауч, похоже, все серьезно.

Франческа останавливается и внимательно смотрит на меня.

— Если ты думаешь, что без пиявок она может умереть, мы, конечно, должны сделать все, чтобы предотвратить это.

— Спасибо!

Я иду дальше. И девочки идут за мной. Подходим к палатке А-Шука. Мистер и миссис Панг снова жарят рыбу.

— Доброе утро, дядя! Доброе утро, тетя!

Я представляю им девочек. Мистер и миссис Панг здороваются с легким поклоном. Девочки тоже кланяются им в ответ

— Доктор Ганн попросил меня принести его чемоданчик, — поясняю я.

Я ныряю к его палатку, а когда выхожу, вижу, что мистер Панг предлагает девочкам попробовать рыбу, изъясняясь с помощью жестов.

— Мы уже завтракали, дядя, — говорю я мистеру Пангу.

Он, явно расстроенный, снопа опускает сковороду на огонь.

— Но мы будем очень рады видеть вас сегодня вечером у нас в лагере, где мы устраиваем ужин на сорок четыре персоны. Бесплатно! Приходите и приводите друзей.

Мистер Панг вздрагивает, услышав эту цифру. М-да… Не стоило ее упоминать. Он слегка улыбается и кивает. Было бы очень неприлично с его стороны прилюдно отказаться. Но вполне возможно, они посоветуются и решат не приходить.

Чайный сервиз А-Шука, конечно, не такой старинный, как сервиз мистера Уотерстоуна (и тот был действительно из Китая), но тоже очень миленький, с мелкими цветочками по краю. И состоит из тех же предметов, что и сервиз мистера Уотерстоуна: в нем есть деревянные щеточка, лопаточка и тонкая палочка. А-Шук заливает воду в чайник, предварительно отмерив в него некоторое количество сонного травяного сбора.

Директриса Крауч сидит, прислонившись к ящику. Под спину ей положили подушку. Ей стало чуть легче дышать.

Минни Мэй берет кисточку:

— Можно я изгоню злых духов?

А-Шук удивленно смотрит на нее.

— После землетрясения мы все немного не в себе, — говорю я ему по-китайски, стараясь скрыть смущение.