В конце концов, все еще слишком рано, но она шевелится, потягиваясь, прежде чем поднять на меня сонные золотисто-зеленые глаза.

— Ты здесь.

— А где же мне еще быть?

Она пожимает плечами.

— Люди уходят. Обещания, которые ты дал прошлой ночью... Они из тех, что кажутся слишком хорошими, чтобы быть правдой при дневном свете. Я вроде как ожидала, что сегодня утром тебя не будет.

Она отводит от меня взгляд, но я приподнимаю ее подбородок, чтобы удержать ее внимание на себе.

— Это те обещания, которые ты заслуживаешь. Я никуда не уйду.

Легкая улыбка делает ямочку на ее правой щеке еще глубже.

— Мне нравится, как это звучит.

Я целую ее в лоб и возвращаюсь к проведению тыльной стороной пальцев по ее коже. Никто из нас не спешит уходить, поэтому мы отдыхаем со своими мыслями в тишине. Кончиками пальцев я провожу по одному из змеиных контуров ее татуировки и пересчитываю остальные.

— Двенадцать змей, — бормочу я. — Пять покрыты серо-зеленой чешуей, одна белая. Я предполагаю, что те, что без чернил, обозначают имена в твоей песне, которые еще остались?

— Ага. — Она поворачивает руку в тусклом свете, отчего кажется, что белая змея мерцает. — У меня уже назначена встреча, чтобы заполнить еще две. Теперь, когда я знаю, что ты убил капо, я попрошу твоих кузенов добить и его тоже.

Безумно думать, что Роман, Тьеро и Рейз знали Тэлли раньше меня. Она была здесь все это время, на моей улице, не меньше. Я был слишком ослеплен горем и местью, чтобы видеть, что человек, которого я оплакивал, всегда был прямо передо мной. Я проведу остаток своей жизни, наверстывая упущенное.

Мой большой палец касается единственной белой змеи.

— А эта? Почему она не серо-зеленая, как другие?

Ее лицо смягчается.

— Ее простили.

Мне требуется мгновение, чтобы прокрутить песню в голове, прежде чем я шепчу ответ вслух.

— Антонелла.

Тэлли кивает.

— Она притворилась, что я умерла. Отвела меня к моим nonni. Тогда Тони и Джио спасли меня, доверившись тому клиенту, который был врачом. Вся эта секретность сохранила мне жизнь, но у меня остались шрамы, а Антонеллу все равно убили.

У меня кровь стынет в жилах.

— Убили? Нет, у тети Антонеллы случился инсульт...

Лицо Тэлли смягчается от сочувствия.

— Я слышала тебя на том ужине, Сев. Ты знаешь, что случилось с твоим отцом. Почему бы этому не случиться и с Антонеллой?

— Ты думаешь... — Я делаю глубокий вдох. Она подтверждает страх, который я лелеял долгое время, тот, который я боялся высказать вслух, боясь, что принятие такой возможности сделает это правдой.

— Я не думаю. Я знаю. Есть причины, по которым Винчелли так долго держали поблизости своего подглядывающего садовника. Он не только знал все о растениях, которые там росли, но и, без сомнения, знал, для чего они использовались.

— Что ты имеешь в виду?

Она прикасается к моей щеке, и я чувствую, как сочувствие перекатывается от нее в мою грудь.

— Твоя мать всегда прикладывала руку к этому саду, особенно к оранжерее. Она посадила там одни из самых смертоносных цветов в мире, и она до сих пор это делает, если судить по тому букету, который был вчера вечером. Болиголов, змеиный корень, олеандр, паслен. Последнее — паслен, или atropa belladonna — держу пари, Клаудио заказал для Антонеллы.

Последствия крутятся у меня в голове, но я не могу собрать воедино полную картину.

— Но... почему? Зачем ему понадобилось убивать ее?

Тяжелый, печальный вздох Тэлли вырывается из моей груди.

— Я то приходила в сознание, то теряла его, но смутно помню, как Антонелла сказала Клаудио, что я мертва. Только что я была в саду Винчелли, а в следующее мгновение оказалась на коленях у Антонеллы посреди кладбища Святой Екатерины. Она крепко прижимала меня к себе, вероятно, для того, чтобы никто больше не знал, что я жива. Когда пришло время опустить меня в могилу, она приказала садовнику оставить ее в покое и вместо этого отвела меня к nonni. Я не знаю, что произошло после этого, но моя теория заключается в том, что Клаудио счел поведение Антонеллы подозрительным. Он не доверял ей, поэтому приказал убить ее, и сделал это одним из самых дерьмовых возможных способов. Яд из сада, который она так любила.

Ярость обжигает меня изнутри, но одно слово выплескивается наружу.

— Яд... Винни сказал, что моего отца тоже отравили.

— Сев... Я должна тебе сказать. Я была тем, кто поставил цветочную композицию твоей матери на стол за ужином тем вечером. Мне очень жаль... Но я не думаю, что Клаудио был единственным, кто стоял за этим приказом.

Ужас наполняет мой желудок, когда я вспоминаю букет, которым так гордилась моя мама.

— Наперстянка?

Она кивает, уткнувшись мне в грудь.

— Digitalis lanata. Из нее делают сердечные препараты... Дигоксин.

— То самое лекарство, от которого, по словам моей матери, умер мой отец. Черт.

— Мне очень жаль, Сев.

Я хочу разозлиться, но после всего, что я узнал за последние сорок восемь часов, то, что моя мать убила моего отца, скорее подтверждает, чем разбивает сердце. Я ненавидел ее долгое время. Я говорил себе, что это из-за ее выходок, но, думаю, часть меня знала.

— Она отреагировала не так, как я думал, она должна была. Я знаю, что горе у всех разное, но она прыгнула в постель к моему дяде меньше чем через несколько недель. Она утверждала, что защищала меня от Клаудио, но я ни на секунду не верил, что это был ее единственный мотив. Я ненавидел своего отца, но он все еще был моим отцом. Если бы на ее месте был кто-то другой, я бы убил ее за то, что она убила его только из принципа. Но она моя мать. Как бы сильно я ни желал ее смерти… Я не думаю, что смог бы сделать это сам.

Тэлли молчит во время моего признания, но когда я возвращаюсь к ее белой татуировке, она, наконец, снова заговаривает.

— Когда я была ребенком, я думала, что Антонелла позволила таким вещам случиться со мной. Теперь я понимаю, что она была в ловушке, как и мы. Она сделала все, что могла, чтобы спасти меня при первом же удобном случае.

— И что теперь? — я снова мысленно прокручиваю песню. — Теперь мы пойдем за судьей, верно?

При слове «мы» ее взгляд устремляется на меня, и она кивает, возвращая ту же мягкую улыбку.

— Знаешь? Мне нравится идея, что ты помогаешь мне. Мне очень понравилось наблюдать за тем, как ты обращался с Перси.

— Ты это видела?

— Ага. Мне так понравилось, что это дало мне тот последний толчок, который мне был нужен, чтобы вычеркнуть водителя из моего списка.

Мои губы растягиваются в дерзкой улыбке.

— Так вот почему ты простонала мое имя, когда кончила той ночью?

Ее глаза расширяются, и она поднимает голову, чтобы лучше меня видеть.

— Ты был в моей квартире? Как я это пропустила?

— Насколько я помню, ты была немного занята. Настоящий вопрос в том, как я удержался от того, чтобы присоединиться к тебе?

Она прикусывает губу.

— Я никогда не кончала до той ночи. Ты единственный человек, который заставил меня… который заставил меня почувствовать все это.

Гордость переполняет мою грудь.

— И я буду единственным, кто это делает, если мне есть что сказать по этому поводу. Тебе придется снова занести меня в свой список убийств, чтобы избавиться от меня, vipera.

Она отрывисто смеется.

— Правильно, Северино Лучиано, в следующий раз, когда попытаешься вывести меня из себя, вспомни мой список убийств.

Я сжимаю ее ягодицу, заставляя ее зашипеть при виде синяков, оставленных моей тростью прошлой ночью.

— И запомни это, когда в следующий раз попытаешься разозлить меня, маленькая vipera.

Желание вспыхивает в ее глазах, и ее взгляд устремляется к моим губам. Не желая, чтобы еще одна секунда прошла без ответа на ее потребность, я целую ее. Она стонет мне в рот и тает во мне. Ее пальцы перебирают мои волосы, заставляя кожу головы покалывать от легкого прикосновения. Моя хватка на ее синяках непроизвольно усиливается, но на этот раз она всхлипывает мне в губы, и укол вины пронзает мою грудь.