Двуликий Янус

Нечто сходное и произошло со Львом Толстым. За считанные дни до своей смерти он бежит из своего дома. Бежит тайно, ночью, не прихватив в спешке даже шапки, почти как король Лир. Бежит в сопровождении одной из своих дочерей, Александры. Может показаться, что Лев Толстой бежал от одной только своей жены, Софьи Андреевны. У Толстого, действительно, взаимоотношения с женой были отнюдь не русские, а классически азиатские. У русских краткая формула семейных взаимоотношений по Двуликому Янусу такая: он лежит пьяный или прячется от неё в гараже, а она, высосав у него энергию по принципу Двуликого Януса, активно работает на огороде. А классически азиатские взаимоотношения состоят в том, что жена при помощи дочерей, и не только их, всячески своего мужа изводит. В результате муж, если он не посвящённый, непроизвольно вступает с ней во взаимоотношения Двуликого Януса, и в противоположность своей расхлюстанной жене становится внешне спокойным как скала. Классический азиатский аксакал — одна внешность и никакого содержания. Вот и у Льва Толстого тоже был вид классического аксакала.

А о поведении жены Толстого известно, из мемуаров того же Гольденвейзера известно, что она могла взять ружьё и, имитируя самоубийство, начать стрелять под дверью кабинета мужа, где он от неё прятался или работал. Или могла выскочить из дома, забежать по колено в воду пруда и начать истошно визжать: «Передайте ему, что я топилась, топилась, топилась!» Ну и так далее в том же духе.

Трудно при такой в доме атмосфере быть мыслителем. Пустобрёхом быть можно легко, а вот мыслителем — трудно. Тем более трудно при безосновательном ощущении своего превосходства над Шекспиром, — а Толстой до самых пределов старости хаял Шекспира, доказывая, что Шекспир как автор не только не великий, а даже ничтожный. Трудно при таком самообмане удержаться и не впасть с женой во взаимоотношения Двуликого Януса. Таким образом, когда Лев Толстой в свои 82 года решил попробовать, что такое мыслить, он из дома наконец-то бежал — подобно достаточно молодому Гераклиту и подобно ровеснику своему — состарившемуся королю Лиру восьмидесяти лет.

Итак, бежал. Но дочь Льва Толстого выступила при отце шпионом, от неё жена Толстого вызнала, в какую сторону бежал муж, отправилась в погоню и мужа настигла. Лев Толстой, догадавшись, при чьём посредничестве его сумели найти, так расстроился, что тут же слёг больным и в помещении железнодорожной станции, которая теперь переименована в станцию «Лев Толстой», умер, — как считается, от простуды. Жена впоследствии то ли каялась наподобие фальшиво раскаявшегося бастарда Эдмунда из «Короля Лира», то ли, наоборот, хвастаясь, говорила: «Это я его убила! Это я его убила!»

Король Лир

Вот здесь и открывается тонкое различие между королём Лиром и Львом Толстым. Тонкое, но весьма важное. Король Лир, когда намеренно разорвал взаимоотношения со всеми подхалимами из своей семьи и иными категориями палеонтологических убийц, ходил по некогда принадлежащей ему стране легко одетый, одетый, так скажем, не по погоде, и всё это во время бури с дождём, лучше сказать, ливня, — и не простужался. А вот Лев Толстой умудрился простудиться, будучи в совершенно сухой одежде и ночуя в тёплых помещениях.

Такое, как у короля Лира, казалось бы, невозможное отсутствие заболеваний наблюдается, к примеру, во время войны. Свидетельств очевидцев множество. Одно из таких свидетельств — это мемуары главного хирурга военного гарнизона «163 дня на Ханко» Коровина. Коровин пишет, что на полуострове Ханко, который перед самой войной сталинское правительство арендовало у Финляндии и расположило на нём гарнизон в примерно 30 тысяч человек, систематически проводились хирургические операции, к примеру, по удалению аппендикса. Систематически и часто. Последняя операция на аппендицит была проведена в ночь на 22 июня 1941 года, то есть за несколько часов до начала войны. Но потом, с на- чалом войны, — как отрезало. 163 дня обороны полуострова Ханко — и ни одной операции на аппендицит. Ну не болеют люди на войне, в особенности простудами, — хотя подчас им, как королю Лиру, приходится спать на земле, хуже того, в холодных лужах.

Повторимся, а Лев Толстой умудрился простудиться. Буду- чи в совершенно сухой одежде и ночуя в тёплых помещениях. То есть Лев Толстой был не на войне — в отличие от короля Лира, который как раз то и был как на фронте, и его мнимое сумасшествие было не более чем военной хитростью, — как выясняется при внимательном взгляде на содержание «Короля Лира».

Правильная палеонтологическая смерть —

это смерть в единении с Истиной,

на максимально достигнутом её уровне.

Король Лир воевал с внутренними врагами Англии. Воевал и с внешними. На обоих фронтах наиболее эффективное действие это провести посвящение своего преемника в гении. Король Лир занимался посвящением человека, к которому благоволил и прежде, — герцога Альбанского. Ведь если руководителем страны будет гений, то он найдёт выход из любого затруднения, — и всегда выручит и свою страну, и свой народ.

Вот ради посвящения своего преемника герцога Альбанского король Лир и предпринимает свои странные действия, в результате которых он, на удивление, даже не простужается.

Этой жреческой стороны жизни Лев Толстой не понимал нисколько, и, сбегая ночью из дома, видимо, нисколько не интересовался ни будущим страны, ни будущим своего народа. Точно так же Лев Толстой нисколько не интересовался будущим своего народа и страны, когда всю жизнь читал и перечитывал Шекспира, — но только с единственной целью доказать, что Шекспир — ничтожество, а вовсе не первостепенный автор и Учитель. И это вместо того, чтобы шедевры Шекспира изучать, пропитаться, как и Шекспир, темой посвящения достойного в гениальные правители, и в конечном счёте, сформулировать Теорию, по содержанию совпадающую со жреческой палеонтологией, — пусть под каким угодно иным названием. Зато какой внешний вид достигнут! Скала мысли!

И всей этой игрой в аксакала Толстой занимался при том, что даже в его имении в Тульской области встречаются аммониты. Не так много и обильно, как в Московской области, но немало. И это на фоне того, что во множестве областей России аммониты — это громадная редкость. Ну не интересовала Толстого эта высокая тема. За что он и поплатился.

Действительно, ирония судьбы: всю жизнь как петух наскакивать на Шекспира, и, прежде всего, на «Короля Лира», доказывая, что всё изложенное в пьесе — это чушь и так в жизни не бывает, а потом, в последние только дни своей жизни, почти в точности воспроизвести то, что всю жизнь опровергал как невозможное. Ирония судьбы!

Но тут надо разобраться, что именно своими действиями воспроизвёл Лев Толстой. А воспроизвёл он отнюдь не жреческий уровень «Короля Лира», а уровень «Три поросёнка». Уровнем «Три поросёнка», пожалуй, есть смысл называть массовый уровень восприятия «Короля Лира», — то есть без привлечения понимания жреческой палеонтологии. Дескать, всё просто и примитивно. Кстати, Лев Толстой в своей огромной статье «О Шекспире и о драме» очень подробно пересказал содержание «Короля Лира», — понятно, что только версию «Три поросёнка». Этот подробный пересказ, огромный по объёму, своей обширностью, видимо, должен был убедить читателя, что Лев Толстой не только читал «Короля Лира» неоднократно, но и вообще понял, о чём это говорится в жреческом шедевре Шекспира.

Ценность этой статьи Толстого, а в ней подробного пересказа «Короля Лира» в том, что его можно сравнить с концепцией «Короля Лира» других журналистов, которые этой статьи Льва Толстого точно не читали никогда. Но восприятие «Короля Лира» этими журналистами в точности совпадает с толстовским. Совпадает чуть ли не до точки с оценками Льва Толстого, считающегося гением литературы. Оценка известная: глупый-глупый король Лир, который даже не в состоянии понять то, что понимает разве что не всё население, что женщина может предать, даже если она дочь. И король Лир, будучи этими дочерями выгнан под дождь и в холод, начинает медленно-медленно дотягивать до уровня если не всех, то многих. Повторимся, что эту версию мы назвали версией «Три поросёнка» — из-за предельной примитивности сюжета, который приписывают «Королю Лиру».