«…Большую комнату наверху, где собирались его лучшие клиенты, он держал чистенькой, как новая булавка. В одном углу стоял Фунчинов идол — почти такой же безобразный, как и сам Фун Чин, — и под носом у него всегда тлели курительные свечки, но когда трубочный дым густел, запаха их не было слышно. Против идола стоял гроб Фун Чина. Хозяин потратил на него добрую часть своих сбережений, и когда в «Воротах» впервые появлялся свежий человек, ему всегда показывали гроб. Он был покрыт чёрным лаком и расписан красными и золотыми письменами, и я слышал, будто Фун Чин вывез его из самого Китая. Не знаю, правда это или нет, но помню, что, когда я под вечер приходил первым, я всегда расстилал свою циновку около него. Здесь, видите ли, был спокойный уголок, и в окно иногда веяло лёгким ветерком с переулка. Если не считать циновок, в комнате не было никакой обстановки — только гроб да старый идол, весь синий, зелёный и пурпурный от времени и полировки…

…Все мы давно состарились. Нам много-много сотен лет. В «Воротах» очень трудно вести счёт времени, к тому же для меня время не имеет значения…

…Не забудьте, что в Фунчиновы времена «Ворота» были очень солидным заведением, где вам предоставлялись все удобства, — не чета какой-нибудь там чандукхане, куда ходят черномазые. Нет, здесь было чисто, спокойно и не людно. Конечно, кроме нас десятерых и хозяина бывали и другие посетители, но каждому из нас всегда давалось по циновке и по ватной подушечке в шерстяной наволочке, сплошь покрытой чёрными и красными драконами и всякими штуками, точь-в-точь как на гробе, стоявшем в углу.

После третьей трубки драконы начинали двигаться и драться. Я смотрел на них много-много ночей напролёт. Так я определял меру своему курению, но теперь уже требуется не меньше дюжины трубок, чтобы принудить их зашевелиться. Кроме того, все они истрепались и загрязнились не хуже циновок, а старик Фун Чин умер. Он умер года два назад, подарив мне трубку, которую я теперь всегда курю, — серебряную, с причудливыми зверями, ползущими вверх и вниз по головке под чашечкой…

…Не знаю, почему я не бросаю это заведение и не курю спокойно в своей собственной комнатушке на базаре…

…Я мало-помалу очень привязался к «Воротам». Ничего в них нет особенного. Они уже не такие, какими были при старике, но покинуть их я бы не смог. Я видел столько людей, приходивших сюда и уходивших. И я видел столько людей, умиравших здесь, на циновках, что теперь мне было бы жутко умереть на свежем воздухе. Я видел такие вещи, которые людям показались бы довольно странными, но если уж ты привержен чёрному куреву, тебе ничто не кажется странным за исключением самого чёрного курева. А если и кажется, так это не имеет значения…

…Я надеюсь когда-нибудь умереть в «Воротах». Перс и мадрасец теперь здорово сдали. Трубки им зажигает мальчик. Я же всегда это делаю сам. Вероятно, я увижу, как их унесут раньше, чем меня. Вряд ли я переживу мем-сахиб или Цин Лина. Женщины дольше мужчин выдерживают чёрное курево, а Цин Лин — тот хоть и курит дешёвый товар, но он стариковой крови. Уличная женщина за два дня до своего смертного часа знала, что умирает, и она умерла на чистой циновке с туго набитой подушкой, а старик повесил её трубку над самым идолом. Мне кажется, он всегда был привязан к ней. Однако браслеты её он забрал.

Мне хотелось бы умереть, как эта базарная женщина, — на чистой, прохладной циновке, с трубкой хорошего курева в зубах. Когда я почувствую, что умираю, я попрошу Цин Лина дать мне то и другое… И тогда я буду лежать спокойно и удобно и смотреть, как чёрные и красные драконы бьются в последней великой битве…»

Продолжение постижения жизни как структуры состоит в том, что, как уже было сказано, борьба красного дракона с чёрным — это обман или самообман. Во-первых, не красный дракон, а белый, а, во-вторых, это вовсе не бой, а танец — со взаимной поддержкой. Но после того, как освоить тот уровень, с которого танец ясно различим, можно в постижении внутреннего устройства драконов пройти дальше, и они станут уязвимы. Именно поэтому светлый дракон в союзе с логиком всех — чёрного и белого драконов — побеждает.

Глава 14

Джали — загадка Африки

Труппа лиц — что это такое? Это что, культурное приобретение, вроде как традиция, хоть и древняя, но не изначальная? Или всё глубже, и труппа лиц — это есть нечто естественное, присущее человечеству изначально? Присуще как виду, образовавшемуся в результате мутации по собственному проекту? Изначально, но не вечно, ведь у трупаков в палеонтологическом смысле слова стремление оказаться в труппе лиц подавлено полностью.

Если труппа лиц — это всего лишь культурная традиция, то есть один народ лишь перенимает эту традицию от другого, то в Африке, континенте достаточно изолированном по причине пугающего цвета кожи аборигенов, труппы лиц могут и не встречаться. А вот если труппа лиц — это есть нечто естественное, то хоть в Африке, хоть где, хоть в каком изолированном месте, но встречаться всё равно будут.

Труппы лиц в Африке встречаются. Хотя в ярких формах замечены только в западной её части. В Африке их называют «джали». А европейцы их же называют «гриотами». Форма, в которой встречаются «джали», классическая. Они — сказители и устраивают представления. Джали отличаются правдивостью — поэтому вызывают у населения страх и ужас. Им приписывают — и не без основания — необычные для простого населения способности и умения. Самая страшная способность джали — в представлении народа страшная — это провоцирование и внешних труппе людей говорить правду. Очевидно, это происходит в соответствии с принципом «во что смотришься, в то и обращаешься». Сразу же вспоминается рассказ Гамлета о том, что на представлениях бродячих актёров преступники порой падали на колени и начинали каяться в содеянных преступлениях.

О «джали»-«гриотах» сообщается, что случалось, что от той или иной странствующей команды отделялся один участник и оставался при царском дворе, чтобы воспитать принца, наследника престола. И сразу же вспоминается Йорик, о котором в «Гамлете», правда, не сказано, что он прежде был в составе труппы странствующих актёров, но об этом можно догадаться и самому, — потому что он шут, то есть актёр.

На всё и всегда есть две точки зрения. Журналистское племя так описывает процесс появления в царской семье одного из джали: удаётся прижиться, иначе говоря, втереться в доверие к царю. На самом деле, джали оставит свою труппу только в том случае, если увидит, что мальчик из царской семьи, что называется, подаёт надежды. Впрочем, наряду с истинными джали, непременно должны встречаться и подделки с фальсификациями. Вот эти точно будут втираться.

Понятно, что джали не с неба падают, а проходят курс обучения, — впрочем, своеобразный, не похожий на школьный. В частности, возрастающий джали не может миновать стадии посещения всех «исторических мест», они же, видимо, святые места, связанные с героями. Во время обхода «исторических мест» матереющий джали обязан присоединяться ко всякой встреченной труппе джали, чтобы поучиться у них «практике».

Настоящий джали обязательно знает наизусть огромное число эпических произведений. Именно эпических, — а иначе какой смысл? Эпос — это жанр, который, в отличие от прочих жанров, построен на философии товарищества, когда интересы труппы или народа ставятся выше личных интересов или интересов семьи. Не реже одного раза в семь лет все труппы джали собираются в определённом месте для, как говорят журналисты, «состязания» в умении воспроизводить эпос. На самом деле периодические встречи нужны для корректировки эпических текстов, а также для образования коллективного разума, для решения сложных нововозникших проблем. Ну прям совсем как наши северные шаманы. Их, помнится, ещё застал товарищ Сталин, — с ними товарищ Сталин путешествовал и севернее Полярного круга, и южнее.