— И если бы не она, ты бы так и продолжал ходить кругами, милый мой, — улыбнулась Лили. — Я однажды уже выбрала тебя, а ведьмы выбирают раз и навсегда. Тебе не нужно пытаться нам понравиться, просто люби нас, Марго уже отвечает тебе сторицей…

— А ты, радость моего сердца?

— А я говорю, что довольно разговоров, пришла пора расплатиться с долгами.

— Долгами? — недоуменно переспросил Франц.

— Супружескими, — улыбнулась Лили.

— О, так я долго буду отдавать тебе даже проценты, Лили моя, — Франц, целуя Лили, увлек ту на кровать, снял с нее сорочку и жадным взглядом стал смотреть на нее. — Как ты прекрасна, красавица моя, как же ты прекрасна.

Сердце Франца наполняла невыразимая нежность, он наконец обрел дом, семью и любимую женщину, которую он заполнял собой и которая наполняла собой его, соединялись не только их тела, но и души.

Франц крепко прижал к себе утомленную Лили и прошептал ей, полусонной, на ухо.

— Я не выпущу тебя никуда, радость моя. Буду обнимать тебя всю ночь, чтобы ты никуда не сбежала?

— Куда мне сбегать, — сонно пробурчала Лили, — от тебя и Марго?

Коллежского асессора Зигфрида Кляйна срочно вызвали с отпуска. Тот с сожалением оставил любовницу, с которой он надеялся провести отпускные дни. Начальник отдела, грозно сверкая своим пенсне, протянул Кляйну тонкий конверт и велел сделать все честь по чести, поженить одну пару и признать их ребенка. И не дай Богородица Кляйн начнет выспрашивать у брачующихся причины столь поспешного решения, или выражать недовольство тем, что его лишили заслуженного отпуска. Кляйн заверил начальство, что все сделает честь по чести.

Асессор думал, что ему предстоит связывать узами брака не иначе каких — то аристократов — только благородным может прийти в голову блажь внезапно брачеваться. Кляйн разочарованно поджал губы — его взору предстала пара мелких буржуа, слишком просто одетых. Правда, мужчина так зыркнул на Зигфрида, что у того чуть сердце в пятки не убежало. А ещё тот с нескрываемой нежностью смотрел на свою спутницу и ее дочку.

Зигфрид обозрел и четырех свидетелей — ну точно, лавочники пришли брачеваться, поговорил слова церемонии и вписал имена пары, мужчина и женщина обменялись кольцами, и мужчина поцеловал свою спутницу да так аккуратно, будто бы лобзал хрустальную статуэтку. А женщина расцвела улыбкой, от которой стала просто красавицей.

Зигфрид вписал в ведомости ребенка, хотя, как признавался самому себе, делать это вот так сходу он не должен был. Отцу, желающему признать чужое дитя, предстояло пройти бесконечную череду проверок. Мужчина, будто бы услышав мысли Кляйна, кинул тому конверт, значительно более пухлый, чем тот, который передал Зигфриду начальник. Точно этот тип не тот, за кого себя выдает, подумал Кляйн.

Клара Рекер

Я просыпаюсь в маленькой светлой комнатке. Рядом стоит комод, добротный, аккуратный, с изящными резными завитушками по бокам дверок. Я вижу, что мебель новая — именно такими гарнитурами завлекали клиентов лавки краснодеревщиков. Простыни, на которых я спала, тоже новые, по краям тонкое кружево. Странно, но почему — то я обращаю внимание на такие вот незначительные вещи.

В самой комнате тепло и светло. Мне нужно несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями и чтобы понять, что я больше не нахожусь в монастыре, что от меня не отказывается лекарь и монахини не глядят на меня с сочувствием — я вспоминаю тихий женский голос, вытягивающий меня из тьмы, рассказывающий непростую историю — мне ничего не приснилось. В комнату заглядывает маленькая рыжая девочка, будто бы чувствуя, что я проснулась.

— Мама, мама Клара уже проснулась, — кричит кому — то в коридоре девочка. Малышка подбегает ко мне, ласково обнимает ручками — от ее обьятий разливается тихое тепло, и говорит.

— Ты Клара, да? А я Маргарита! Мамочка правильно сделала, что забрала тебя, она обязательно поставит тебя на ноги. Сейчас я её позову! Мама, мама!

Девочка, как маленький вихрь, убегает. В комнату заглядывает Лили. Она внимательно смотрит на меня, трогает лоб и улыбается.

— Ну что, будем вставать и завтракать? Клара, попытайся встать, — говорит она и я пытаюсь подняться, мои ноги простреливает боль. Я вновь слышу голос лекаря, которого позвала Мария Франсуаза. Тот не стал даже осматривать меня, и сразу списал, сказал, что я так и останусь калекой. Поэтому я понимаю, что Лили совершила чудо и радуюсь этой боли. Раз болит, значит есть чему болит.

И Лили тоже говорит мне:

— Не бойся, она будто читать мысли. Иди потихоньку, делай шаг за шагом, шаг, а потом ещё один шаг. Я помогу тебе, сейчас позавтракаем, а потом начнем лечение. Она поддерживает меня, видя, что мне не хватает сил.

— Будь ты инициирована, тебе было бы проще. — мои щёки опаляет краска смущения, а Лили улыбается, — нет ничего более прекрасного и естественного, чем отношения мужчины и женщины. Она отвлекает меня разговорами, и я не заметила, как добралась до ванной. Каждый шаг причиняет неимоверную боль, в моём случае боль — это значит жизнь.

Умываюсь я тоже с огромным трудом. Лили передала мне сменное платье, простого кроя, но чистое и новое. Платье мне великовато, я понимаю, что Лили поделилась со мной вещами из своего гардероба. Маргарита тоже ждет меня, малышка берёт меня за руку и делится впечатлениями.

— Клара, Клара, мы ходили расклеивать объявления про твоего кота. Мы с папой даже в стражу ходили, ты представляешь, у них там такой милый пёс! Вихрь рассказал мне, что закапывает косточки там же, где стражники закапывают золотые кругляши.

Лили улыбается, слушая рассказы дочери и я понимаю, что девочка тоже вырастет ведьмой. Лили, гремя на кухне посудой, спрашивает:

— А папа придёт придёт завтракать?

— Папа сказал, что уже перехватил кофе, и сказал, что у тебя много людей уже с утра, и что удивляется, как ты с ними умудрялась разговаривать, он едва всю эту толпу успевает обслуживать.

На столе появляются тарелки со свежими хрустящими круассанами, Лили передает чашку с горячим ячменным кофе, на которой пенкой застыло молоко. Я потихоньку отщипываю вкусную выпечку и думаю, что такой завтрак — это роскошь, обычно на завтрак перебиваются хлебом с молочным супом, когда молоко разбавляют до состояния водицы или остатками ужина, если после ужина остается хоть что — то.

— Ешь, ешь, — улыбается Маргарита, — с тех пор, как вернулся папа, мы едим от пуза, нам готовит целый повар из таверны! У него на кухне так интересно, в подполе живет целая семья мышей. Повар, а он же хозяин, все время жаловался, что мыши прогрызают у него мешки с едой, мы с мамочкой придумали сказку про домовых, и теперь у мышек всегда есть еда, а у повара целые мешки. А еще папа с мамой сделали ремонт и всё всё поменяли.

Я замечаю, что Лили прислушивается к голосам на первом этаже, я слышу раздражённый женские голос и не менее раздражённый мужской. Вдруг раздается крик:

— Я не позволю вам оскорблять свою дочь! — слышится мужской голос и женщина внизу что — то недоуменно отвечает.

Лили встаёт из — за стола и говорит:

— Я пойду разберусь. А Марго, заговорщицки улыбаясь, предлагает мне подойти к лестнице и послушать, о чём будет идти речь. Я понимаю, что девочка что — то натворила.

Мы с Марго подходим к лестнице, откуда открывается вид на лавку. Среди разномастной очереди — чопорных слуг, матерей семейств с детьми, уставших работников и работниц разных мастей, пожилая дама что — то выговаривала уверенному в себе мужчине, а тот, сжимая и разжимая кулаки, яростно возражал.

— Ваша дочь — маленькая мерзавка, как она смеет утверждать, что моя Фуфи нездорова, и якобы моя девочка сказала ей, что у нее болит живот, это совершенный вздор! Собаки не разговаривают! У меня чистейшая болонская болонка, она не может быть больной! Умерьте пыл своего ребенка!

— Да как Вы смеете говорить такую ерунду о моей дочери, да я Вас в порошок сотру вместе с Вашей псиной!