— Да, милок, да, это моя гувернантка… — фрау Таттенбах замялась. — Память подводит, возраст, знаете ли.

— Лили, — подсказала Лили.

— Да, да, — торопливо закивала женщина, — совсем скорбна умом стала, — вон, ридикюль потеряла, если бы не моя гувернантка Лили!

— Вы друг друга стоите, — вдруг затрясся в смехе полицейский, — одна страдает склерозом, вторая гуляет по ночам! Запирали бы Вы Вашу помощницу, что ли, а то неизвестно, где она окажется в следующий раз.

— Так и поступлю, — фрау Таттенбах неодобрительно поджала губы. — Выпускайте нас, молодой человек. Я сама разберусь со своей компаньонкой.

— Проваливайте, — буркнул кенигсгвардеец, — в следующий раз слуплю штраф, с обоих. — Ишь чего удумали, от работы отвлекать, я на службе кениграйха между прочим!

Ага, на службе, подумала Лили, вспоминая, как ночью стражник храпел и выводил такие рулады…

На выходе из тюрьмы Лили протянула найденный ридикюль фрау Таттенбах.

— Пересчитайте, пожалуйста.

— Я тебе верю, ангел мой, верю, знала бы ты, скольких людей ты спасла! — Сильвия расплылась в улыбке, полной облегчения.

— И, — пожилая дама лукаво поглядела на Лили, — я буду рада предложить тебе приют, если тебе некуда идти.

— А я с радостью воспользуюсь Вашим предложением, — улыбнулась Лили. От новой знакомой исходило тепло и сочувствие. — Бесконечно Вам признательна, многоуважаемая кенигсфрау.

— Зови меня Сильвия, — разрешила фрау Таттенбах, — раз уж ридикюль волшебным образом оказался в твоих ручках, употребим его содержимое во благо. И наконец — то позавтракаем, оставаться без завтрака, право слово, просто неприлично.

У ближайшего лоточника Сильвия купила две шкворчащие сосиски с куском хлеба. Незамысловатая уличная еда показалась Лили настоящей амброзией, гораздо вкуснее, чем изысканные блюда, подаваемые у матери.

— Надеюсь, ты простишь мой плебейский вкус, — пробормотала кенигсфрау, впиваясь в сочный бутерброд. — Я, когда переживаю всяческие нервные потрясения, становлюсь голодна, как стая волков.

Лили согласно кивнула, продолжая с удовольствием поедать аппетитное лакомство. Вместе с Сильвией они прошли мимо зазывно кричащих торговцев, продававших со своих лотков кукурузу, креветки, бычьи потроха, лягушек и осьминогов. Самыми аппетитными оказались именно сосиски, купленные у дородной уличной продавщицы. Вокруг лотков толпилась детвора, надеясь, что добрые лоточники поделятся с ними куском хлеба, семейные пары, юные парочки тоже спешили купить что — то подкрепиться. Лили улыбнулась, глядя, что жизнь продолжается, несмотря ни на что.

Первыми женщины навестили доктора Хольца. Лили обратила внимание, что кабинет, где кенигсфрау Таттенбах принимал медик, явно нуждался в ремонте. Сильвия, дождавшись приема, сначала нарочито громко попросила капли датского короля, а потом, попросить Лили постоять у двери приемного покоя, чтобы случайно не зашли другие посетители, воровато передала эскулапу деньги.

Распрощавшись с доктором, Сильвия коротко пояснила Лили, чинно сидевшей в приемном покое:

— Это за аборт Моники. Знаешь, детка, война меняет людей. Когда паек скуден, постоянно хочется есть, кто — то идёт на сделку с совестью, кто — то расстается с последними моральными принципами. У Моники кавалер — известный чин в кенигсгвардии, про него ходят слухи, что он отличается дурным нравом, с лёгкостью выписывает оплеухи и морит людей касторкой, да и поджогов тоже не гнушается. Глупышка думала, что за влиятельным мужчиной она будет как за каменной стеной, но нет, не тут — то было. Мерзавец не только начинил несчастную подарочком, но отправил Монику к деревенской повитухе, хорошо, хоть, я вовремя спохватилась. Я еле уговорила доктора не доносить на дурочку.

Сильвия рассказывала Лили об обитательницах ее дома, женщинах, которых она приютила, а сама, тем временем, договорилась на рынке о покупке вязанки дров, и мешка угля. Лили не спрашивала о происхождении рейхсмарок. Она чувствовала себя уютно и спокойно рядом с фрау Таттенбах, человек, который способен заботиться о других, не будет причинять боли, а пожилая дама, в свою очередь, не донимала Лили лишними вопросами.

Лили и Сильвию по дороге к дому встретила женщина. Лили отметила неряшливость незнакомки, всклокоченные волосы, съехавшую набок шаль. На лице женщины застыло выражение боли и потерь.

— Сильви, Сильви, — причитала та, — мой мальчик не вернулся! Их отправили в наступление на восток, говорят, их полк возвращается, они вот — вот должны прийти! Я все глаза проглядела, а моего мальчика все нет и нет.

— Это Паулина, — шепнула Таттенбах. — Ее сын пропал без вести, бедняжка каждый день выходит на дорогу.

Скромный дом, где жила Сильвия Таттенбах вместе со своими подопечными, показался Лили обветшалым, но уютным. Лили заметила покосившийся забор, жалюзи, на которых краска облупилась от времени, фасад, выцветший от солнца. Однако дворик радовал чистотой, а белье, висевшее на верёвках, хрустящей свежестью. На стенах Лили заметила пустые места — наверняка там висели картины, в шкафах и на полках тоже почти ничего не было.

Обитательницы дома Сильвии тоже понравились Лили. Девушка познакомилась с Моникой, яркой красавицей — брюнеткой, неправильно воспользовавшейся своими природными данными, хмурой Брунгильдой, работавшей в ателье. Сейчас, когда с фронта поступил заказ на форму для полков кениграйха, женщина буквально дневала и ночевала на работе, приходила раз в несколько дней.

Ещё одна обитательница дома, Цецилия, работала на автомобильной фабрике.

У Лили сжималось сердце, глядя на строгую уставшую женщину, от которой резко пахло машинным маслом. И наконец, девушка познакомилась и с малышкой Одеттой, худенькой, большеглазой, почти прозрачной.

Именно ей Сильвия и взяла капли датского короля. Девчушка глухо кашляла вот уже несколько недель.

— У войны, которую затеял кениг, женское лицо, Лили, — грустно пробормотала Сильвия, после того, как все женщины, поужинавшие жидкой похлебкой, отправились спать. — И неизвестно, что страшнее, поле битвы или тыл.

Лили отвели тюфяк на чердаке. Сильвия поделилась потрёпанным пледом, ласково погладила Лили по голове. А ещё Таттенбах, поговорив с Моникой, выделила девушке несколько скромных платьев, с глухим воротом и длинными темными юбками, пару комбинаций и потрёпанные, но ещё вполне добротные туфли. Сильвия сказала, что Моника в последнее время предпочитает яркие наряды. А Цецилия отдала шаль, заявив, что в автомастерской она все равно ей не понадобится. Лили выглянула в круглое окно, посмотрела на спящий город, который, несмотря ни на что, пытался жить. Лили спала без задних ног, и впервые за многие годы на сердце у нее было спокойно.

Девушка встала ни свет ни заря, тихонько спустилась по лестнице. На столе, который давно не видывал скатерти, Лили ждал завтрак — разбавленный цикорий с молоком и сухой хлебец из желудей, с тонко намазанным слоем животного жира. Сильвия Таттенбах не притронулась к еде и тихо плакала.

На вопрос Лили, что случилось, женщина протянула ей письмо.

"Дражайшая моя Брунгильда,

Я отправляю тебе серебряные медали, полученные за кампанию в жарких странах. Нижайше прошу тебя передать медали и свести знакомство с маменькой, ибо она не выдержит горя, которое тяжким грузом падёт на ее плечи.

Если наши полководцы сбежали, убоявшись поражений от союзников южных племени, я остаюсь на своем месте, и буду сражаться за поруганную честь кениграйха.

Довожу до твоего сведения, я отказался отправлять своих сограждан в закрытые города, где их ждала участь хуже ада, я отказался бить и мучить тех, кто выступает против режима кенига. Завтра утром меня казнят.

Прошу тебя, милая дева, заказывай в мою честь две мессы, 4 ноября и 9 декабря, чтобы почтить память о славных победах кенига, и нас, его воинства.