Господин Франц получил именное приглашение от маэстро и сидел в первом ряду. Бернстоф безучастно смотрел, как перед ним проплывали лучшие красавицы Дюбуа, одетые в самые изысканные платья, девушки казались неземными воздушными птицами. На землю будто снизошли весенние нимфы, и радовали взор изящными одеяниями в весенней палитре. Дождавшись окончания дефиле, Бернстоф вежливо и скучающе поаплодировал. Потом, заметив, что маэстро закончил раздавать указания служащим, соизволил подойти.

— Господин Дюбуа, жду Вас в вашей студии.

Поль гадал, что же принесет ему эта встреча. Он готов был отдать Бернстофу даже девушку для его развлечений. Однако Франц дождавшись, когда месье усядется за стол, закрыл студию модельера на ключ, Дюбуа был готов простить ему и эту вольность. Потом Бернстоф раскрыл чемодан, находящийся при нем во время каждого показа и вынул … икону. У Дюбуа загорелись глаза. Как советник узнал о его тайной страсти к коллекционированию?

— Чего Вы хотите? — сглотнув ком в горле, переспросил модельер.

Бернстоф вытащил из портмоне фотографию, на которой жалко улыбался какой — то толстяк средних лет.

— Говорят, у Вас связи, месье Дюбуа, вы можете вытащить черта лысого из ада, и заставить его отплясывать на ваших показах.

— Мне нужно, чтобы этот человек покинул место, где сейчас находится. Обеспечьте ему комплект документов. Икона будет вашей, чемодан я вам оставляю.

А это, — Бернстоф снял с запястья часы Сантос Картье, в которых модельер опознал самый первый экземпляр, — за молчание и за скорость. Служу кениграйху. Разрешите откланяться.

Бернстоф поднялся, открыл дверь и вышел из студии. Модельер подумал, что за такие дары, он действительно достанет этому господину хоть черта лысого, а не только какого — то неудачника из закрытого города.

Через какое — то время. Лелек Ковальски.

С того момента, как Лили встретилась с Ансельмой и на момент встречи с Лелеком, прошло несколько лет

Лелек Ковальски собирался посетить Трицштайн, завершить все дела до отъезда в родную страну. В глубине души Лелек до сих пор не верил, что он выбрался из закрытого города. Ковальски, с ужасом ожидая депортации, думал, что и его отправят в трудовые лагеря, трудиться во славу кениграйха. А сейчас он наконец вернётся домой.

Лелек отогнал грустные воспоминания и пошел по улице, наслаждаясь солнцем, непривычным октябрьским бризом, Лелек смотрел, как в прибрежных улочках, примыкающих к набережной, рыбаки ловят в свои сети мелкую рыбёшку, тихо переругиваются, что улов, мол, нынче не тот, пошел, смотрел, как мальчишки пытаются достать жемчужины со дна морского.

Лелек собирался перекусить и присматривался к тавернам. — Все же замечательно придумали портовые жители, — подумал Ковальски, — устраивать ресторанчики прямо на морском берегу. Знай, сиди себе на террасе, наслаждайся вином, аппетитной пастой и потрясающей панорамой. После сытного обеда довольный Лелек подумал, что ему предстоит утомительное путешествие на поезде и неплохо было бы прикупить сбор от тошноты.

— Скажите, — обратился Лелек к кельнерше, которая принесла ему ещё один графин чудного вина — где находится ближайшая аптека?

— А что вас интересует, уважаемый господин?

— Хотел прикупить кое — какие сборы.

— Наш аптекарь, — девушка замялась, — злоупотребляет сиропами от кашля, понимаете, сомневаюсь, что он сможет вам помочь. Обратитесь лучше к фрау Лили, она всегда поможет и подскажет, после ее сборов любая хворь проходит. Фрау Лили, такая милая и добрая фрау, ее супруг пал в кампании в южных странах, а она решила обосноваться в Трицштайне. Говорит, милому Францу всегда так нравилось море. Ой, что это я разболталась. Вам счёт или ещё вина?

У Лелека забилось сердце. Лили, его дорогая Лили! Он ведь отправил письмо ее матушке, как только выбрался из закрытого города, впрочем, особо и не надеялся на ответ.

Лелек быстро нашел аккуратную небольшую лавку, словно спрятавшуюся среди монументальных зданий центрального квартала. Лелек открыл стеклянную дверь — его встретил привычный запах трав, и рыжеволосая красавица, которой годы пошли только на пользу. Конечно же, это Лили, к которой он так привязался и которую всегда вспоминал.

— Лили, моя дорогая Лили!

— Лелек!

Молодая женщина радостно обняла Ковальски, по ее щекам текли слезы, в которых смешались и радость от встречи старого друга, с которым Лили делила и хлеб, и невзгоды, и облегчение от того, что с Лелеком все в порядке.

— Вижу, жив, здоров и даже округлился!

— Какой красавицей ты стала! Расскажи, как ты открыла лавку?

Лили стала делиться с Лелеком своими злоключениями и переживаниями, упомянула она и доброте Ансельмы.

— Мамочка, почему ты плачешь? — по лестнице сбежала кареглазая рыжеволосая малышка. — Этот господин тебя обидел?

— Маргарита! А где Ансельма? Вы же должны были с ней читать?

— А Ансельма читала, читала, она не читает так быстро, как ты, и заснула.

— Вот егоза. Подойди, пожалуйста. Этот господин — Лелек, самый лучший мамочкин друг. Лелек, это моя дочь, Маргарита.

Лелек вопросительно посмотрел на Лили, и молодая женщина ответила на его невысказанный вопрос.

— Маргарита — дитя любви, Лелек, и самая большая моя радость.

Тут настенные часы пробили двенадцать, Лелек вспомнил, что у него скоро отправление поезда, стал прощаться, Лили надавала ему с собой кучу сборов и скляночек, и отказалась брать деньги, заметив, что друзьям она и сама денег даст.

Через пару месяцев Маргарита получила в подарок большую фарфоровую куклу, а между Лелеком и Лили с момента их встречи завязалась оживленная переписка.

В Трицштайн приехал элегантный господин. Город бурлил: на черном рынке горожане распродавали оставшиеся у них ценности, крестьяне продавали скудный урожай, а рыбаки — улов. Дамы с корзинами щупали каракатиц, ругались: "что — то они больно дохлые и больно фиолетовые", каракатицы, как известно, отливают чернильным, почтенные матери семейств и экономки в богатых домах стояли у прилавков, перебирали чахлые овощи.

Рядом стоящие продавцы безделушек торговали грубо сделанными статуэтками святых — мол, именно этот святой, а не хотите, может вот тот, помогут обрести вашему дому достаток и благополучие. В рыночной толкотне сновали мальчишки и воришки. Торговцы лимонной водой, впрочем, долго не задерживались, прохладный напиток быстро раскупали, ещё до того, как он успевал потеплеть. За суетой стихийно раскинувшегося рынка наблюдал элегантный господин, который лениво ценил густо — смоляной кофе и размышлял, размышлял.

Глаза господина скользили невидящим взглядом по затейливым фрескам, которыми было разукрашено здание биржи, по узким извилистым улочкам, залитым солнцем, по гостеприимно распахивающим свои двери остериям и тавернам, где сами владельцы и их домочадцы покрывали непременно клетчатыми скатертями шаткие столы, и выставляли эти столы на улицу. Хозяева ресторанчиков с радостью нальют тебе лимонной настойки, если ты закажешь блюдо пасты с мидиями или с каракатицами.

Господин оживлялся, когда его взор останавливался на маленькой аккуратной лавочке, которую ранним утром открывала красивая рыжеволосая женщина, незнакомка непременно улыбалась, приветствовала доброй улыбкой первых прохожих, потом в окне показывалась рыжеволосая малышка, которая кричала: "Здравствуй, мир, пусть нас ждёт радостный день!", девочка исчезала, господин допивал свой кофе, сворачивал газету, которую так и не читал, и шел к лавочке травницы.

Господин часами стоял и смотрел на маленькое заведение травницы, иногда порывался войти, и когда он порывался сделать шаг по направлению лавки, женщина в окне вскидывала голову, будто бы отвечала на невидимый зов, а потом опять склонялась то к стойке, то шла к шкафам, вынимала оттуда небольшие изумрудные бутылочки, открывала, смотрела на склянки, и высыпала или досыпала травки. Господин видел, как рыжую гриву молодой хозяйки аптеки пыталась укротить зеленая лента, но непокорные пряди все равно выбивались из прически.