В этой ужаснейшей ситуации меня выручила дворничиха. Шарлотта, доброй души женщина, расписалась в журнале, помогла Гретхен завязать тесемки плаща и привела ко мне воспитанницу. Я подумала, что нужно будет этой замечательной даме хоть банку каштанового варенья передать. А ещё решила, что вновь навещу мадам Жано, может, амулет попросту разрядился.

Я улыбнулась, вспомнив о мадам Жано, мне всегда хочется улыбаться, когда я думаю о знакомых ведьмах.

Мое сердце озаряет теплый огонек каждый раз, когда я вижу сестру, так ведьмы называют друг друга. Это может быть рыбачка, соседка, владелица лавки или графиня.

Соседка передаст, где завезли добротного угля по дешевке, и этот уголь не превратится в крашеные камни под первым дождем, и еле заметно осенит знаком, защищающим от злых духов, графиня нарочито задерет нос, но от ее ладоней донесется тёплый ветерок, а у бакалейщицы можно всегда купить самые свежие фрукты. Мы узнаем друг друга и приветствуем еле заметной улыбкой.

Я дошла до лавки мадам Жано, конечно же, она не отказалась помочь мне, вместо красной капли мою шею украсил зелёный кулон, заряда которого должно будет хватить на долгие месяцы, а я сняла с шеи и отдала владелице лавки мешочек полыни. Сухая полынь отгонит злые мысли и успокоит недобрых людей.

Пока Гретхен находилась на занятиях, я отправилась на рынок, по поручению своей нанимательницы, нужно было купить хлеба, свечей, если удастся, а если повезёт, то и шерсти, чтобы связать носки. Моя хозяйка замечательно вязала. Родители Гретхен рассчитали почти всю прислугу, и я не отказывалась выполнить разные мелкие поручения. У меня и выхода особого-то не было, кто возьмёт на службу девчонку без роду без племени, вот я и за Гретхен следила, и исполняла разные просьбы, но эти хлопоты никогда не были мне в тягость.

После рынка, по дороге к дому моих нанимателей меня остановил привычно-призывный, практически родной: «мяв». По заборам благоустроенных вилл важно шествовал Норберт. Кот поприветствовал меня коротким мурлыканьем, мол, решил составить тебе компанию, и мявкая, предупреждал о лужах, картофельных очистках, навозе и яблочных огрызках, которые то и дело попадались на мостовой.

Норберт появился в моей жизни тоже благодаря мадам Жано. Та, когда впервые отдала мне кулон с красной каплей, всучила и потрепанного черного котенка.

— Позаботься о нем, — сказала она. — Может, с тобой этот мальчишка ответственности научится.

— Что этот кроха успел натворить? — поинтересовалась я, разглядывая лохматый комок. Черный взъерошенный котенок с нарочито невиновными глазами сразу растопил мое сердце.

— Стервец перепутал мне все ленты, и умудрился ободрать кружево с платьев, которые предназначались для витрины.

Мне так нужно было любить хоть кого-то, у меня никого не осталось, поэтому шкодливый кошачий подросток стал моей единственной семьёй, делил со мной и радости, и горести. Когда-то я думала, что моей семьей станет и Карл.

Бабушкино сердце не выдержало в тот самый день, когда нас с ней выгнали из домика, который построил мой дед.

Отец ушел сражаться во славу кениграйха, я помню, как он нас крепко обнял, пообещал обязательно вернуться, а мы с бабушкой обещали ему писать и беречь друг друга.

Сложно, когда в доме нет кормильца, дом сразу же начал скучать, и пугать нас то внезапно оторвавшимися половицами, то мышиным писком на чердаке.

Бабушка не унывала, приводила в порядок наше прохудившееся жилище, договаривалась с мышами, и умудрялась готовить для меня полноценный обед из продуктов, становившихся все более скудными. Бабушка даже пекла вполне съедобный хлеб из каштановой муки и желудей.

Ба ходила на рынок продавать травы, я, как могла, помогала ей. Мы заняли прилавок в самом дальнем углу рынка, старались быть приветливыми с нашими неожиданными товарками.

Старая Дагмар, торговавшая молоком от собственной буренки, взяла нас под крыло, зная, что разрешение на торговлю нам было бы довольно затруднительно выхлопотать. Молоко у торговки пахло лугом, лесом и солнцем. Она каждое утро наливала каждой из нас по большой кружке еще теплого молока, а бабушка щедро делилась с ней травами от ревматизма — лопух, бузина, ромашка и зверобой, смешанные с желтыми колокольцами, здорово унимали боль в суставах. Дагмар благодарила и иногда даже делилась с нами настоящим сыром, что по тем временам было чудом.

Каждый день мы торговали собранными и высушенными травами на рынке, с нами редко расплачивались золотом, да и медные монетки перепадали не так часто. У людей не хватало монет даже на хлеб, но если бабушка видела, что у кого-то денег не было, а человек хворал, то она вручала нужный сбор без оплаты и просто просила помолиться святой Вильгефортис.

Однажды вечером к нам в дом постучали. До сих пор помню, как бабушка, подслеповато щурясь и кутаясь в шаль, долго открывала дверь. На пороге стояли внушительные мужчины, одетые в форму союзников. Вошедшие обступили нас и сказали, что дом будет реквизирован, ведь нужно будет размещать солдат. Гиганты брезгливо осматривали наше скромное и такое дорогое нам жилище.

Нам разрешили забрать только одежду и травы. Те моменты, как мы связывали банки, склянки и сухие сборы в тюки, навсегда останутся в моей памяти. Я спросила тогда бабушку, почему она их не проклянет, а она ответила, что ведьмы не могут причинять зло.

Я помню, как уставилась на захватчиков и зло сплюнула им под ноги, бабушка же больно схватила меня за руку и низко поклонилась союзникам: «Простите ее, сиятельные господа», а сама шипела, почище полевой змеи:

— Клара, нам нужно выживать.

Мы нашли приют в монастырской ночлежке. Возле худых тюфяков я пристроила наши тюки и сумела заснуть лишь после того, как прошел волчий час. А утром бабушка не проснулась. Ее сердце просто не выдержало. Сухое, холодное тело лежало на тоненьком соломенном тюфяке, в продуваемой всеми ветрами сырой комнате, где спали вповалку такие же несчастные, как мы, а у меня сердце сковало болью и разум отказывался принять, что ее больше нет. У меня даже не получалось заплакать…

Бабулю отпели монахини, сестры похоронили её в общей могиле, а мне дали немного денег и посадили на поезд, отправляющийся в город. Я прижимала к себе нехитрое имущество и вспоминала, как вместо меня холодным дождем плакало небо, прощаясь с моей ба и с другими усопшими.

Я часто вспоминаю бабушку и сейчас я думаю, что она не стала бы терпеть творящуюся несправедливость. На людей вешают ярлыки, хуже, чем на овец.

Паспорта кенига получает каждый житель кенигсрайха, затем он должен присягать на верность кенигу. На деле эти аусвайсы имеют совсем иную, постыдную роль.

Без оного документа никто не может работать, именно поэтому эта бирка получила название хлебной карты.

Каждый, чтобы получить демонову бумагу, должен подтверждать чистоту своей крови, на шесть поколений по матушке и по отцу, прилагать метрики и свидетельства о рождении.

Моя бабушка была сиротой, ее в свое время приютила знахарка-отшельница, а дед своих родных даже не помнил, когда-то он покинул голодные родные края в поисках лучшей доли.

Иногда я с ужасом думаю, что станет со мной, когда кончится заряд амулета от мадам Жано.

Я вспоминаю бабушкины слова: "Клара, не думай о плохом, ищи надежду в каждом дне. Если ты чувствуешь, что не можешь выдержать груза будней или собственных мыслей, то живи как стрекоза. День прошел, пища есть, и ладно".

Хорошо, что у меня появилась родная душа на четырех лапах…

Как ни странно, но маленький черный кот, кошачий подросток с характером, который отзывался на человеческое имя Норберт, придавал мне сил. Коту не нравились письма от Карла, когда я ему зачитывала вслух строчки от моего жениха, Норберт презрительно фыркал, мол, врёт. Будто бы животное может что-то понимать. Письма Карла помогали мне держаться и верить в светлое будущее.

Я приходила домой, после утомительной службы у семейства Гретхен, и то, что меня ждал кот, придавало мне мужества. Я старалась не думать о том, что каждую стрекозу ждёт суровая зима.