Лили, Сара и Якопо спали на сеновалах, с радостью принимали то немногое, чем с ними делились деревенские женщины — бурый рыхлый хлеб, невкусные коренья, кислые малосьедобные листья. Троица брела по неровным железным дорогам, и не верила открывшемуся их взгляду зрелищу. Их встречала разруха, обломки домов, уничтоженные виноградники, покореженные и вырванные с корнями лозы не позволят созреть плодам, а виноградари не превратят гроздья в вино. Наконец они вошли в город.

Сара призналась Лили, что помнит город совсем не таким — женщин встретило удивительное безлюдье, тяжелая пыль, грязь, обломки когда — то величественных зданий, сломанные деревья, заброшенные трамваи, лавочки с выбитыми стеклами. Лавочки, конечно же, оказались пустыми и там было совсем нечем поживиться. И Якопо умудрился где — то вляпаться в лужу.

Лили обратилась к редкому прохожему, надеясь, что тот подскажет им, как они могут добраться до квартала, где жили соотечественники Сары.

— Нет больше вашего квартала, — ответил мужчина, указывая на царящую вокруг разруху. — Ничего нет. Мы живём хуже мышей, прячемся днём, и ищем ночью, что бы поесть, — продолжал прохожий.

Сара прижимала к себе ребенка, а Лили вновь почувствовала отчаяние.

— Здесь больше ничего не осталось. Уходите отсюда, — буркнул мужчина, и заслышав глухой утробный гул, куда — то побежал с удвоенной силой.

Лили показалось, что перед ними разверзлись земные недра. Это монотонное гудение резко контрастировало с внезапным оживлением немногих бегущих людей. Однако Сара будто застыла, прижимая к себе Якопо. Резкие тревожные крики, вой сирен не могли вывести Сару из шокового состояния, ведь она так надеялась найти приют в когда — то гостеприимном городе, а этот ужасный шум, эти стальные грозные птицы в небе вводили в состояние животного ужаса.

— Дуры, бегите! — оглянувшись, закричал прохожий, Лили, Сара и Якопо, придавленные ужасом, так и стояли, будто превратились в соляные столпы.

Дрожали полуразрушенные дома, дребезжали лавочки с выбитыми стеклами, ходили ходуном обломанные деревья. Лили наконец очнулась и потащила Сару с Якопо в узкий переулок. Она видела, как люди неслись куда — то, хватая ртом воздух, не всегда прохожим хватало сил.

Бомба, разорвавшаяся в переулке, обрушила карниз, резво, белым облаком взметнулись голуби. Лили вжалась в стену, не в силах вымолвить ни слова от пережитого кошмара. Она видела, как Сара с Якопо повалились на землю, из пробитого виска женщины текла кровь, похожая на пролитое рубиновое вино. Любознательный кудрявый малыш, который терпел насмешки окрестных мальчишек, который принял Лили, как родную, который без малейшего каприза сносил все тяготы путешествия, Якопо, который так доверчиво слушал ее сказки, заснул навсегда.

— Георг будет рад вас видеть, — прошептала Лили. — Вам больше не будет больно.

Лили снова осталась одна.

Воспоминания мужчины. Лили 20 лет.

“Любовь терпелива, любовь добра; любовь не завидует, не хвастается, не раздувается от гордости, любовь уважительна, не ищет своего интереса, не гневается, не считает перенесенное зло, не наслаждается несправедливостью, но радуется истине. Все покрывает, все верит, все надеется, все терпит. любви никогда не будет конца.”

Странно, но эти слова, произносимые пастором на свадьбе его друга, нашли отклик в его сердце. Он оглядывал часовню, собравшихся родственников и друзей его товарища в нарядных одеждах, торжественного пастора и думал о том, что тоже хотел бы жениться.

Он думал обо всех своих увлечениях и приключениях, думал о том, что никогда не брал женщин силой, не играл их амбициями, не пользовался их безвыходным положением, но с лёгкостью коротал с ними ночи и помогал им, если они просили. Делал документы, устраивал в театр и кабаре, снимал квартирки — так он благодарил женщин за их ласку и любовь.

А женщины, в свою очередь, считали его Казановой, и каждая из них, будь то почтенная замужняя матрона, которой надоел престарелый муж, или девица на выданье, с удовольствием соглашались разделить с ним альковные радости. И только одна Лили бросила его наутро.

И почему от ее поступка так болит сердце и страдает гордость? Почему пастор передал ему дневник Лили? И самое главное, где ее искать?

Лили с трудом поднялась, и огляделась. Разрушенный город окончательно почернел и затих, эта тишина оглушала хуже бомб. Прохожие будто испарились, да что там, ни слышалось ни птичьего пения, ни мяуканья бродячих кошек. Лили подавила рыдания, она оплачет Сару и Якопо, обязательно, потом, если ей удастся найти безопасное место. Девушка перекрестила Сару с малышом. Она поняла, что не сможет их даже похоронить, у нее ничего не было, чем она могла бы их похоронить, а при себе осталась только холщовая сумка с травником и документы.

Лили поняла, что у нее никого не осталось. Она не знала, куда идти и что делать. На ум девушке пришли слова недавнего прохожего — все выходят ночами, чтобы найти хоть какое — то съестное, и пытаются хоть как — то выжить. Лили прошептала молитву Богородице, желая, чтобы ее друзья нашли успокоение на небесах. Но молитвы девушки оказались услышаны не совсем так, как она просила.

— Грехи мои тяжкие, — раздалось рядом с Лили мужское ворчание. Девушка пошла на голос и заметила лысого неуклюжего толстяка, который неловко сидел на дороге и потирал ногу. Лили обратила внимание на доброе выражение лица незнакомца — мужчина демонстрировал лишь лёгкую растерянность и усталость. — И понесла ж меня нелегкая, чего мне не сиделось! Говорили же, будут налеты!

— Малявка, — устало посмотрел на Лили мужчина, — чего тебе?

Во время странствий Лили очень похудела, девушке далеко не всегда удавалось поесть, и сейчас она не выглядела на свой возраст.

— Я не малявка, мне скоро будет целых 17. Давайте я помогу вам встать.

— Помоги, чего уж там. Заодно и отведу тебя в безопасное место, — бурчал мужчина. — Все равно малявка, а не дело детям бродить по разоренному городу.

Толстяк окинул взглядом пропылившееся лицо Лили, дорожки слез на ее щеках, спутанные волосы, рваную юбку.

— Судя по тому, как тебя потрепало, идти тебе некуда. Как тебя зовут, недоразумение?

— Я Лили, — прошелестела девушка. Лили с трудом помогла мужчине подняться. Толстяк опёрся на нее так сильно, что она едва не упала.

— А я Лелек, нам нужно только пройти через стену, и можем не волноваться. В нашем квартале бомбежек не бывает.

Мать — настоятельница из монастырской школы обязательно бы прочла Лили нотацию, нельзя никуда идти с незнакомцами, а бабушка на это возразила бы "Слушай сердце, Лили, сердце подскажет". Сердцу Лили при виде круглого ворчливого Лелека хотелось улыбаться. Он отличался добродушием и совершенно искренне предлагал Лили позаботиться о ней.

— Пойдем, девочка моя, — продолжал поварчивать забавный Лелек, — я тебя даже накормлю. Со мной сегодня молочник расплатился молоком за хину, ты ведь хочешь есть, верно? Все дети всегда хотят есть.

— Да, — согласно прошептала Лили. Она не стала спорить, что она не ребенок. Лили так давно не пила настоящего молока, на черном рынке молоко сильно разбавляли.

— У нас тут совсем тихо, у нас безопасно, многим пришлось уехать. Кенигсгвардия иногда забирает горожан по спискам, вроде бы их отправляют в рабочие лагеря. А сейчас город совсем не такой, каким был раньше. Закрылись ресторанчики, таверны, магазинчики, ателье, работает пара — тройка лавок, захудалый ресторанчик, да моя аптека, и все. Только мальчишки и носятся по опустевшим улицам, да подбивают немногие оставшиеся фонари, глаза бы их не видели! Вечно шкодят!

Хорошо, что ко мне приходит запасливая Ансельма, сегодня она должна была принести бидон молока, оставить калачей и анисового хлеба, хоть поужинаем с тобой по — людски. Кенигсгвардейцы постановили, что теперь даже за продуктами нельзя после комендантского часа. Ты не тушуйся, малявка, вообще у нас хорошо, спокойно, нет этих вечных бомбежек, только иногда слышно, как гудят сирены и самолеты… Самое главное, лес есть, там можно кое — какие травки набрать, — разговорчивый Лелек посвящал Лили в жизнь своего квартала.