— Ваше семейство благополучно обосновалось в Швейцарии, регулярно совершает транзакции через наш банк. Ваше же состояние нам удалось преумножить.

Перед Францем легли выписки за последние несколько лет. \

— Скажите, господин Кнаузер, а счета в столице…

— Увы, — управляющий без слов понял, о чем говорил Франц. — Здесь мы бессильны.

— Мне нужно, чтобы вы передали определенную сумму пансиону в пригороде столицы. Естественно, ваша помощь будет должным образом вознаграждена. И подготовьте мне наличные. И вызовите такси.

Управляющий заверил, что все будет выполнено должным образом. Франц устало прикрыл глаза и подумал, что надо бы попасть к портному. У него получилось.

Франц отправился в отель Эксельсиор, роскошный, помпезный, чья роскошь начиналась с порога и буквально кричала о том, что здание не для простых смертных. Франц миновал затейливо подстриженные клумбы, изысканные фонари, чей образ, по слухам, разрабатывал известный архитектор, как впрочем, и мельчайшие детали гостиницы, миновал привратника. Весть о том, что состояние Франца в порядке, придало ему внутренней уверенности — на дворецкого чуть снисходительно и с ленцой поглядывал Господин с большой буквы, и пусть этот господин выглядел довольно потрепанным, было сразу видно, что он не самозванец. И даже наливающийся синяк не смутил прислугу. Портье обрадовался щедрым чаевым, и предоставил необычному постояльцу номер люкс.

Франц не обратил внимания на вычурные деревянные панели махагонового цвета, на резные завитушки массивного деревянной мебели, на кипенно — белую воздушную перину. Бернстоф бухнулся в кровать и провалился в тяжелый сон. Франц проспал ровно сутки, а портной, вызванный на следующее утро, обещал прислать готовые костюмы. Бернстоф, осматривая себя в зеркале, отметил, что похудел на два размера. Портной же, обрадовавшись щедрому заработку, обещал прислать полный гардероб в короткие сроки.

А еще Франц понял, что никак не может наесться. Причем приличные заведения, встречающие томной грустной скрипкой, тарталетками с икрой, никоим образом не радовали, и он выходил оттуда раздраженным и голодным.

Францу хотелось есть и жить. Он стал завсегдатаем тратторий и остерий Трицштайна, где хозяин встречал любого постояльца как родного, предлагая каждому самый лучший столик. и пусть обстановка не отличалась изысканностью, в простоте, шуме, гаме, среди разнообразных запахов Франц чувствовал себя в своей тарелке.

Франц вгрызался в нежное нутро огромных крабов, наслаждался ароматными спагетти с мидиями — моллюски придавали пасте тонкий нежный вкус, оценил каракатиц на шпажках, которые предлагали в тратториях, мягчайшую форель и чуть островатого ската. Сытные обеды и ужины полагалось завершать рюмочкой лимонной или апельсиновой настойки, и неспешными беседами.

За беседами Франц и узнавал то, что ему было важнее всего — он собирал сведения о Лили. Да, неудачно ввязался в драку, тут Франц поворачивался к заботливым хозяевам синяком, да, самочувствие неважное.

— Не подсказал бы уважаемый хозяин, есть ли поблизости травница? Лекарям как — то не привык доверять, — обращался Франц с такими вопросами.

— Есть конечно! Кенисфрау Лили, внимательная, добрая, а уж раскрасавица — то!

— И как, такая красавица наверняка замужем?

— Госпожа Лили вдова, на мужчин даже не засматривается, а особо ярых приставал так отбривает, что тем потом днями не могут в себя прийти. Так что, уважаемый господин, травница не по этой части, ежели хотите, у нас и веселые заведения имеются…

— Да не нужны мне заведения, — отвечал Франц, — мне лекарство нужно! Где находится лавочка травницы?

— В центральном квартале, напротив отеля Эксельсиор, маленькая лавочка такая.

После настоек Франц допивал кофе, густой, ядреный и прощался. Все владельцы ресторанчиков подтверждали, что Лили вдова, что у нее растет маленькая дочка, а если Вы, господин, задумали что дурное, то Вам не поздоровится. Горожане любят и уважают госпожу Лили.

И Франц отправлялся к маленькой скромной лавочке, которая почему — то очень удачно вписалась в роскошь центрального квартала. Он все смотрел, смотрел и не мог насмотреться на молодую рыжеволосую женщину, которая кружилась, как пчелка, целый день. Малышка рядом с матерью разделяла все ее трудности и заботы, тихо рисовала, пока Лили принимала посетителей, помогала убираться, даже что — то смешивала в ступке. Франц много раз порывался открыть дверь лавочки Лили, сказать: “Ты поселилась в моем сердце, я слишком долго тебя искал”. Но он боялся, боялся, что Лили его забыла, что он окажется ей не нужен, и что смысл жизни, благодаря которому он не сдался в эти месяцы, развеется как дым. И поэтому Бернстоф наблюдал, и все искал подходящего момента.

В воскресенье утром Франц отправился на такси в окрестный парк — Лили с дочкой направились туда на прогулку. Он шел в отдалении и впитывал в себя малейшие черточки дорогой сердцу женщины и своей маленькой дочки. В том, что Марго плоть от плоти его, у Франца не было ни малейшего сомнения — дочка была буквально копией его младшей сестры, Шарлотты. Сейчас Шарлотта благополучно жила со своим семейством в Швейцарии.

Задумавшись, Франц не обратил внимания, как его ноги обняли маленькие детские ручки и ловкие пальчики начали дергать его за штанины.

— Папочка, папочка! Я знала, что ты живой, я тебя ждала! Почему ты к нам не приходил?

Франц поднял малышку, прижал к себе, и почувствовал, как на его глаза наворачиваются непрошеные слезы.

— Я слишком долго вас искал, моя девочка. И теперь никому вас не отдам.

К Бернстофу и Маргарите спешила Лили. Франц заметил, что Лили расцвела еще больше, стала еще красивее. А сама женщина, вопреки всем страхам Франца, при виде него расцвела ласковой счастливой улыбкой.

Франц не увидел в глазах Лили ни отторжения, ни недовольства, ни нарочитой холодности, которая возникает при общении с незнакомцами. Его сердце радостно забилось, подтверждая, вот она, вот, твоя единственная, женщина, за которую ты цеплялся мыслями все это время.

А эта женщина ласково смотрела на него и улыбалась тихой светлой улыбкой.

— Маргарита все утро твердила, что мы непременно должны пойти в парк, — сказала Лили. — Я привыкла доверять ее предчувствиям.

— Да, а еще мама не верила, что я умею вызывать трамваи, а теперь она верит, и знает, что когда бы нам ни понадобился этот, как его, общий…

— Общественный транспорт.

— Да, общий транспорт, трамвай, как всегда, придет, и мы сможем поехать куда нам надо. Даже без расписания.

— Ты умеешь вызывать трамваи, Маргарита? — опешил Франц. Он не мог насмотреться на свою дочку — неужели это рыжее кареглазое солнышко — его плоть и кровь. Он ни за что никому не отдаст ни Лили, ни Марго, а если понадобится, то будет завоевывать Лили до тех пор, пока она не отдаст ему свое сердце.

— Да, а еще я понимаю всех животных, папочка! только мама говорит, что это тайна.

— Да, моя хорошая, — вмешалась Лили, до этого наблюдавшая с улыбкой за разговором отца и дочери, — мы не можем пугать людей, они начнут считать тебя вруньей и сторониться.

— Но я правда понимаю!

Франц не мог сдержать улыбку.

— А еще мама про тебя часто вспоминала, — Маргарита, вцепившись во Франца, решила вывалить на отца весь ворох новостей, — она говорила, что вы были вместе, у вас появилась я, а потом мамочка сбежала. Она сказала, что ты тоже уехал, и что ты обязательно нас найдешь.

А пока ты нас не нашел, надо говорить всем, что ты пропал без вести, иначе все решат, что я бас. бас…

— Бастард.

— Маргарита, девочка моя, мы с мамой сегодня же подадим заявление в мэрии, и обязательно поженимся. Ты можешь всем сказать, что твой папа вернулся.

При этих словах Франц посмотрел на Лили, ожидая ее реакции, а та согласно улыбнулась.

— Папочка, мамочка, — девчушка попросила отца спустить ее на землю, — можно я пойду покормлю белок?