Я закрываю глаза и вспоминаю события, что привели меня на баррикады в Трицштайне. Трицштайн оказался единственным городом, который не захотел покориться кенигу и обзавестись позорным аусвайсом, хлебной картой, без которой человек не мог ни учиться, ни работать, ни даже сходить к зеленщику. Но горше всего оказалось не смирение жителей кениграйха, которые молча предпочли покориться, горше всего отозвалось предательство Карла…

Карл у Клары украл ее сердце, а Клара для Карла стала никем. Но до боли потерь мне предстояло пройти длинный путь, полный несправедливости и печали.

…После визитов в портовый город мне всегда хочется радоваться жизни. Я вспоминаю бесконечное ласковое море и меня сразу же тянет улыбаться, пусть и поводов для радости мало.

Утро в моем городе пахнет сыростью. Я снимаю угол на чердаке, который вечно продувает ветрами. Одеяло, доставшееся мне от бабушки, почти не греет, и поэтому я сплю, надев шаль поверх ночной рубашки, и натягиваю колючие шерстяные носки. Норберт всегда пристраивается в ногах и урчит, как тихий локомотив.

Нам не разрешают жечь много угля и керосина, повсюду на стенах домов висят грозные плакаты, где внушительный усач тянет правую руку вверх и призывает экономить ресурсы, мол, это поможет кениграйху.

Я знаю, что соседи, ютящиеся всем многочисленным семейством в одной комнатушке, которая служит и прачечной, и спальной, и кухней, и классной комнатой — воруют топливо.

Фрау Ригер ранним утром посылает своего сынишку на железнодорожные пути — тому всегда удается ускользнуть от машинистов, и не попасть под копыта коней разъярённых полицейских, у Петерсов же отец семейства на рассвете, тайком, ходит рубить лес. Мне не хочется их судить… Каждый раз, когда слышу сквозь хлипкие стены, как у соседей кто-то отправляется "на дело" — я прошу силы природы сохранить их.

Мне пока удается покупать немного угля или дров. Цены на топливо взлетели до небес. Торговец сжалился надо мной, он даёт мне немного дров в обмен на травяной сбор от кашля для своего сына — перетертые медуница, синие слезы и шалфей помогают ребенку унять боль в груди, а мне, благодаря полученным дровам, иногда удается немного погреться в тепле возле старого камина.

У ног трётся Норберт и просит его выпустить. Кот благодарно мурлычет, и оглядывается, кажется, будто подмигивает, мол, я ещё вернусь. Я прощаюсь со своим питомцем, и в который раз поражаюсь его внимательности. Он только что не разговаривает со мной.

Я закрываю ржавым огромным ключом свою комнатушку и отправляюсь на службу. На лестничной клетке встречаю соседку, тётушку Эмму. Тетушка Эмма — завзятая сплетница, она знает все про жителей нашего доходного дома, а что не знает, то додумает. Вот и сейчас она поведала мне, что видела на выходных сына, отпросившегося в увольнительную. А Ганс-то и поделился, что мой возлюбленный, Карл фон Бауэр, отсиживается в тылу, да не просто дожидается победы кениграйха, а шастает по бабам-с!

Оказывается, мужчины в полку поголовно гуляют! И маркитантки там, и медсестрички недобрых нравов, они даже красят губы и завивают волосы!

Хотя по Уложению от кенига, губы красят только женщины из дома удовольствий. Склочная соседка все не унималась, твердила, что Карл захаживает в такие порочные дома, и что жених ко мне вернётся порядком потасканный. И что, мол, он не служит, и не следит за порядком, а только и делает, что распивает с сослуживцами шнапс.

Я с трудом распрощалась со этой невыносимой женщиной и не стала говорить ей, что в отношениях главное доверие. В письмах Карл с изрядной долей юмора описывал свои армейские злоключения и говорил о своей любви. У меня не было оснований ему не верить, и все же после ее слов остался осадок, в который раз ядовитой змеёй кольнула мысль, что сирота не пара аристократу, и я постаралась ее отогнать.

Я сжала мешочек, набитый полынью*, который ношу у груди, и подумала, что надо бы вшить оберег и в юбку, чтобы некоторым сплетницам неповадно было даже приближаться. (*Полынь отгоняет злые мысли и дурные намерения окружающих.)

Проходя мимо моста, где мрачные солдаты устраивали какие-то укрытия, я постаралась не обращать внимания на их свист и окрики, но шаг ускорила, а затем почти побежала в школу за своей воспитанницей. Вот, вроде знаю, что союзники кениграйха помогут нашей стране победить, но все эти мрачные светловолосые внушительные мужчины в форме вызывают у меня безотчетный страх.

Я служу няней в одной бюргерской семье, моя подопечная, Гретхен, тихая и прилежная девочка, послушна и внимательна. В мои обязанности входит встречать и провожать воспитанницу, делать с ней домашние задания, и выполнять разные поручения хозяйки.

Сегодня, когда я должна была забрать воспитанницу с занятий, у кованых ворот школы святых сестер бенедиктинок вместо привычной сестры Анне-Лисбет меня встретил охранник, который не захотел меня пустить. Я сжала амулет отвода глаз, болтающийся на шее рядом с мешочком полыни. Красная капля, которая раньше служила пропуском во все заведения, не сработала.

Кулон с красной каплей подарила мне мадам Жано. Кажется, эта женщина будто заранее ведала что-то, хотя ведьмы не очень-то любят это словцо, если кажется, то на самом деле не кажется. Внутренний голос способен предупредить и уберечь от беды, а та череда неприятностей, которыми иногда так горазда осыпать Судьба, на самом деле призвана уберечь от бо́льших бед.

Когда ведьмы чувствуют, что нужно всенепременно пойти куда-то, то обязательно идут, потому что это необходимо, или наоборот, вопит интуиция: «спрячься» — стоит остаться дома, даже если надобно отправиться на службу или нанести родственникам визит.

Мадам Жано держит лавку готового платья на площади, и видимо, ее посетило столь привычное для ведьм предчувствие.

Она выловила меня среди суетливой толпы и подарила мне кулон с каплей со словами — "эта безделица сохранит тебя от будущих бед". И действительно, мне не было необходимости выдерживать унизительные проверки у бесцеремонных медиков, выстаивать в очередях за паспортом крови. Я знаю, что не прошла бы эти проверки, моя бабушка была обычной ведьмой, осевшей в захолустной деревушке, а дедушка всю жизнь работал в кузнице, никто из них никогда не задумывался о своих предках, а матушка умерла, дав мне жизнь, и о ее родных нам ничего не ведомо.

Когда по громкоговорителям было объявлено о всеобщей переписи населения и последующей необходимости обзавестись паспортом чистоты крови, мадам Жано, милейшая женщина, подарила мне кулон с красной каплей, сказала, что сработает как отвод глаз. С тех самых пор кулон меня ни разу не подводил. До сегодняшнего дня.

Амулет мадам Жано выручал меня множество раз. Я пользовалась им в бакалейных и продуктовых лавках, в театрах, библиотеках, в общественном транспорте. И конечно, когда забираю или отвожу свою подопечную в школу. Люди в кениграйхе удивительно быстро привыкли показывать полицейским свои паспорта чистоты крови.

Мне приходилось видеть, как полицейские, на глазах у голодных детей, лупили дубинками в монастырских столовых отцов семейств просто потому, что у них не было хлебной карты, как выкидывали с проходной фабрик тех, у кого этот самый паспорт отсутствовал, как ссаживали с трамваев пожилых синьор, этот самый паспорт не имеющих. По громкоговорителю вещали о заботе кенига по отношению к своим гражданам, и эта самая забота медленно и верно с каждым днём всё сильнее оковывала нас.

Вот и сейчас, вместо знакомой сестры Анне-Лисбет, на входе в храм знаний для юных кенигсфройляйн, меня встретил внушительного вида страж, и попросил предъявить паспорт партии, паспорт чистоты крови, и затребовал паспорт здоровья.

Я не смогла пройти в привратницкую и отметиться в журнале посещений — монахини строго следили за тем, чтобы воспитанницы отправлялись к боннам или родителям, персона, забиравшая девочку, должна была оставить подпись в регистре и дату, предварительно показав документы, удостоверяющие личность. Страж вместе с монахинями облили мою скромную персону презрением и конечно, никак не захотели оказать помощь.