Франц видел, как куда — то делась, растеклась людскими ручейками по улицам толпа, а немногие оставшиеся прохожие напоминали Францу мышей, которых вот — вот поймает кошка. Взмокший и уставший, Франц все же находит приют в ближайшем бомбоубежище. Проходят часы, и странно молчаливо в этот раз небо. Никаких союзнических железных птиц, никаких бомб. Франц одним из первых решает покинуть бомбоубежище, и вместе с ним — его вынужденные соседи. Франц повсюду видел обломки, поваленные деревья, развороченные дома.

Вдруг Франц услышал чей — то тихий, срывающийся голос. Франц пошел на звук, и увидел, как какого — то человека завалило обломками здания. Бернстоф решил, что найденный им человек — не жилец.

— Фидо, найди моего Фидо. Меня зовут...Карло Сориани… я работал тут, на фабрике….Фидо, я нашел его в канаве, выходил… — прохрипел несчастный и испустил дух.

Франц подумал, сколько же ещё войн придется пережить узким улочкам средневекового города, да и кениграйху в целом. И мысли о бренности человеческой жизни вновь забились, будто кувалды, в его голове. Фидо — наверняка это пёс, — подумал Бернстоф. Если собака жива, то он заберёт пса с собой.

— Фидо, — закричал Франц, — Фидо!

Франц кричит и ищет собаку. Город, беззаботный южный город, когда — то представляющий жемчужину побережья, теперь разрушен, а разрушительная сила оказалась с довольно извращенным чувством юмора: некоторые здания превратились в слабо тлеющие обломки, а другие оказались целехоньки. Франц продолжает кричать и звать пса, почему — то сейчас, в разрушенном городе, ему показалось донельзя важным выполнить волю умирающего.

— Фидо, Фидо, да где же ты! Фидо!

Франц заметил обгоревший остов грузовика, огонь добрался до бензобака, и полыхнул с новой силой. Бернстоф отшатнулся, и вдруг, кто — то словно откликнулся на его отчаянные крики. Франц услышал скулеж, подбежал к бывшему транспортному и средству и наконец увидел его — маленького, худого дрожащего черного пса. Не веря своим глазам, Франц переспросил:

— Фидо? — собака завиляла хвостом, Францу показалось, вот — вот заговорит. А ещё говорят, животные ничего не понимают. — Я от твоего хозяина, он просил позаботиться о тебе. Твой хозяин отправился на небеса, если они есть, конечно. А нам с тобой предстоит выбираться из этой заварухи.

Франц снова услышал звуки выстрелов, звуки пулеметных очередей. Небо пока молчало, да и сирен не слышалось. Бернстоф не понимал, кто против кого сражается. Союзники против фрицев? Фрицы против жителей кениграйха? А между ними, как между Сциллой и Харибдой, обычные люди, которые хотели растить детей, возделывать землю, а их сметают с лица земли. Но об этом он обязательно подумает потом. Франц чувствовал себя ответственным за живое существо. Фидо, которого Франц подхватил на руки, не сопротивлялся, и тихонько поскуливал иногда.

Бернстоф оказался на периферии города, и вновь он видел полуразрушенные дома, глядящие безглазыми проемами, дым, обломки, сгоревшие автомобили и грузовики. Франц добрался до виноградника, и с горечью посмотрел на лозы, неловко пристроенные на деревянных шпалерах. Было видно, что за виноградом все же кто — то ухаживал. В наступивших сумерках ему будет трудно добраться до вокзала.

— Солдатик, — услышал Франц тихий скрипучий голос. — Ты, ты, с псом! Ты же наш, сынок, верно? И добрый ты, раз о твари Божией заботишься. На пороге маленького покосившегося домишки, увитого лозами, стояла пожилая женщина, одетая в черное, с черной кружевной шалью на голове, Францу бросилась в глаза и ее бледность, цвет лица женщины можно было сравнить с листом бумаги, и ее чрезмерная худоба. А в ее глазах застыла вселенская грусть.

— Ну и куда ты пойдешь на ночь глядя? У меня для тебя найдется кусок хлеба, пара оливок, орехов и овечий сыр. Да и псина твоя голодная.

Фидо, услышавший слово “еда”, радостно заскулил.

На щербатом, видавшем виды столе, который освещал огарок свечи, женщина выложила нехитрое угощение. Франц спросил хозяйку, не разделит ли она с ним ужин, та покачала головой, мол, ей кусок в горло не лезет. Бернстоф честно поделился едой с псом, Фидо благодарно свернулся возле его ног и заснул.

— Как мог кениг покинуть страну в такое время, как он мог? — все бормотала и бормотала женщина. — И величество — то туда же, по слухам, наш король — то, того, уж больно до морфия охоч, а ещё говорят, он цацки прихватил, государственное. Ты прости, касатик, не могу тебя даже пастой угостить, что раздобыла на черном рынке, и за то благодарна.

Франц заверил, что он благодарен доброй хозяйке и за хлеб, и за приют.

Женщина поставила на стол флягу с вином.

— У меня вот, осталось ещё доброе вино. Ах, какой у меня раньше был виноградник, не то, что сейчас. Моя семья вино производила 30 лет, касатик, 30 лет! Мы разливали его и отправляли по всему кениграйху. А сейчас ни семьи нет, ни виноградника того, и вино получается всего несколько бутылок в год, и те я фрицам продаю — а они и рады. Эх, касатик, касатик… что ж ты делать — то будешь, а?

— Я в город хочу податься, — неожиданно разоткровенничался Франц. — Я много лет верно служил кениграйху, думал, все это… Франц махнул рукой, показывая на разруху за окном, — я думал, все это верно. А служить? Кому служить? Мой начальник скрылся в неизвестном направлении, все чины тоже. Я девушку ищу, она такая… такая… — глаза Франца заволокло мечтательной поволокой. — Она не выходит у меня из головы, с кем я только не пытался ее выкинуть! Она яркая, красивая, мужественная и очень очень добрая. Правда не знаю, примет ли она меня, мужчину без будущего, и возможно без наследства. И где ее искать, я тоже не знаю. Думал, на вокзал отправиться, выехать в город.

Женщина задумчиво пожевала губу, скрылась за дубовой дверью, а потом вернулась с каким — то свертком. Франц заметил в глазах незнакомки, приютившей его, сочувствие.

— Вот что, касатик, — женщина покосилась на пыльную оборванную форму Франца. — В этом тебе ехать нельзя, возьми, не побрезгуй, это одежонка супруга моего усопшего, времена — то какие нынче пошли. А вот тебе и ружьишко, и — на стол легла холщовая сумка, — и патроны к ним. А любовь, милый, это дело хорошее. Это ой какое хорошее дело. Если ты так влюбился в эту девку, то езжай, женись, деток нарожаете. На Севере то поспокойнее, говорят.

— Да не люблю я ее, не люблю, — взорвался Франц. — Она просто засела у меня в голове, и не могу перестать о ней думать.

А что вы знаете, что говорят? Здесь же…

— Глушь, касатик, глушь. А любовь, милый, это не только те танцы, которые под одеялом меж мужчиной и женщиной случаются, любовь это вот эта самая заноза и есть. У меня радио есть, я слушаю все, что говорят в кениграйхе, и слушаю этих — то, томми. Иногда такую ерунду несут, про столы да про стулья.

Франц поежился, узнав шифровки томми.

— А иногда я слышу другую правду. Южные страны — то касатик, кениграйх потерял, а нам надо верить, что мы великая нация.

Вот что милый, сымай свою форму, надевай одежу супруга моего, тебе придется впору.

Франц свернулся на лавке здесь же, в кухне. Голодно бурчал желудок, который не хотелось заливать вином. Всю ночь Францу снилась Лили, и с ней маленькая девочка, как две капли воды похожая на его сестру Шарлотту. Лили во сне ласково улыбалась и гладила Франца по голове.

Наутро Франц попрощался с хозяйкой и отправился на вокзал, подумав, Бернстоф отстегнул с руки и сунул хозяйке добротные швейцарские часы Патек Филипп, Франц прекрасно понимал, что женщина, возможно, поделилась с ним последней едой, которую могла бы растянуть на несколько дней, да и вещи могла бы продать на черном рынке или обменять.

В который раз Франц поразился несходству миров — циничному миру, где он был своим, где сжигают иконы и рукописи талантливых людей, просто потому, что они якобы не той расы, где готовы убить или замучить просто из принципа, где генерал, на великосветских приемах твердивший о величии кениграйха, оказывается, знает о поражениях страны, и сбегает при первой возможности. Сам Франц тоже не хотел брать на себя ответственность ни за полк, ни за судьбу страны, не хотел принимать решения, за которые бывшие союзники его наверняка сошлют в глушь в лучшем случае, а то и просто вздернут. Все, чего хотел Бернстоф — это увидеть Лили, поговорить с ней, понять, разобраться, и надеяться, что успокоится мятежное сердце, где прочно поселилась рыжая девчонка. Бернстоф хотел сказать Лили, что именно ее мир — мир настоящий, что несмотря на всю боль и ужасы, там сохранилась доброта, где люди, ничего не имеющие, готовы были отдать последние крохи первому встречному, и ничего не потребовать взамен. Франц боялся, боялся признаться самому себе, что не хочет верить в то, что Лили его не примет… но он обязательно с ней поговорит.