Франц, не говоря больше ни слова, полез в бочку, в кисло — сладкую винную жидкость, он с трудом свернулся в ней и едва дышал. Франц подумал, что вряд ли отцу Карло захочется уморить его таким образом, а еще решил, что как только выберется из этой передряги, обязательно бросит пить. Франц чувствовал, что бочку с вином куда — то погрузили, слышал, как отец Карло чертыхается. Францу казалось, что он чувствует каждый ухаб и каждую рытвину на дороге. Вдруг грузовик остановился, Франц слышал, как фермер спустился и продолжил чертыхаться. Раздалась лающая речь — фрицы, которым отец Карло пытался что — то доказать на их же наречии. Франц сосредоточился на внешних звуках — он слышал, как полилось вино — соседние бочки проткнули штыками. Бернстоф попытался сжаться, хотя сжиматься оказалось некуда и стал ждать, когда проткнут и его. Фермер, поняв, что вот — вот доберутся до бочки с Францем, усилил причитания. Наконец фрицы ушли, фермер открыл бочку сверху. Франц стал вдыхать спасительный воздух, дышал, дышал, никак не мог надышаться.

— Вот ироды — то, ироды, столько вина погубили, они никогда до крайних бочек не добираются.

Малый, ты как там, жив?

— Да жив вроде, спасибо вам.

— Не благодари, на вон, одежа сменная, обувка какая — никая, поди переоденься, возьми ветошь, оботрись. Несет от тебя, будто неделю в кабаке не просыхал.

Фермер дождался, когда Франц приведет себя в порядок, сунул ему его сумку и сказал.

— А таперича, — отец Карло махнул в направлении корабля, — тебе на пароход надобно. Попросись вон, к капитану или как он там зовётся, истопником, им всегда рабочая сила нужна, за еду да за малую денежку. Приедешь прямиком в Трицштайн. Ну бывай, не такой уж ты и неженка оказался, несмотря на то, что аристократишка.

Франц не успел ничего толком сказать, как фермер сел в кабину грузовика, и чертыхаясь, куда — то уехал.

Путешествие Франца в бочке — тоже основано на реальных воспоминаниях итальянского партизана.

Франц миновал оживленный портовый квартал, где, несмотря на присутствие фрицев, также сновала толпа, и добрался до парохода.

Сейчас Франц шел по шаткой лесенке вместе с такими же, как он, несчастными, и старался не смотреть вниз. Море, иссиня — чернильная бездна, вызывало головокружение. Помощник капитана брезгливо осмотрел Франца — от Бернстофа ощутимо несло винным духом — и поинтересовался, пойдет ли он истопником. А за работу Франца, так и быть, доставят до Трицштайна, и будут кормить.

Тут у Бернстофа предательски заурчал желудок, ему так и не довелось поесть после путешествия в бочке, да и денег попросту не было. Видно, что — то такое отразилось на лице Франца, что старпом буркнул:

— Последнее пропил, что ль?

— Ну …да, я это… — Франц сообразил, что ему лучше всего поддерживать легенду.

— Иди на камбуз, скажи коку, что я велел накормить тебя, хлеба точно даст. И найди старшего истопника, расскажет и покажет тебе, как и что.

— Благодарствую, уважаемый господин.

— Иди уже, один в один, мой брат — пропойца.

Франц, как и ещё один его товарищ, отказавшийся назвать имя, должен быть подбрасывать уголь в топку, следить за работой котла, и ещё чистить и топку, и поддувало. Они работали вдвоем, молча, сосредоточенно, а у Франца бешено билось сердце, стоило ему только подумать о Лили.

Старший кочегар одобрительно похаживал и следил и за Францем, и за его напарником. Бернстоф подозревал, что, возможно, его временный начальник, переложил часть своих обязанностей и на них, но он не роптал — самое главное было добраться до Лили, он пройдет сквозь огонь, воду и медные трубы. Бернстоф даже мысли не допускал, что Лили может его отвергнуть, в глубине души ему хотелось верить, что Лили окажется к нему благосклонна. Франц старался не давать разгуляться страхам, не думать о том, что в Трицштайне он не найдет прибежища, что предстанет перед Лили таким, как сейчас, порядком побитым и уставшим. Он заталкивал вглубь сознания мысль о том, что Лили может просто его отвергнуть. Он не допускал эту мысль, иначе вся его решимость испарится коту под хвост. Гудок парохода возвестил о том, что лайнер прибыл в порт. Старший кочегар, покрикивая, велел Францу убираться.

На негнущихся ногах Бернстоф сошел на землю, его встретила спешащая толпа — суетливые мужчины, грузчики, носильщики, степенные семьи буржуа отправлялись в плавание и возвращались домой, причаливали и большегрузы, полные всяких мешков. Бернстоф миновал суетную портовую площадь, подивился, насколько неизменными остались вековые пальмы и отправился на тихую улочку, где ему предстояло решить ещё одно дельце.

И если не считать грузовиков ами, и самих союзников, то наслаждающихся кофепитием в летних кафе, то покупающих умопомрачительно пахнущие свиные окорока в лавках, город жил обычной жизнью. Женщины стирали возле фонтанов и развешивали белье, пожилые матроны покрикивали на внуков, играющих то в догонялки, то гоняющих потрепанный кожаный мяч. Старухи, наслаждаясь утренней прохладой, плели корзины из ивовых прутьев.

В остериях мужчины играли в карты и громко спорили. Трицштайн жил обычной жизнью, и то, что происходило на побережье, то, что люди по ту сторону моря боролись за жизнь, сейчас казалось почти нереальным. Ласковое солнце грело разноцветные черепичные крыши рыбацких кварталов, монументальные здания дорогих районов. От тех же сплетников, не отказывавших себе в лимонной настойке в первую половину дня, Франц услышал о каких — то бунтовщиках, мол, не все согласны подтверждать чистоту крови. Бернстофу подумалось было, что его каннкарта сохранилась просто чудом. И если у него все получится, то он появится перед Лили не голодранцем, а предстанет вполне достойно. А еще надо будет как — то исхитриться послать денег наставнику — полуголодные мальчишки, делившие с Францем последнюю нехитрую еду, почему — то запали ему в сердце.

Бернстоф подошел к витой ограде элегантной виллы, на входе стояла парочка охранников в гражданской одежде. Франц грустно отметил, что уже без черных рубашек и фесок, отличительной формы кенигсгвардейцев.

— Куда? — стражники преградили Францу дорогу.

— Господа, у меня номерной счет в вашем банке. ъ

— У тебя? Счет? — охранник презрительно заржал. — Иди отсюда, пока цел, нам ничего не стоит тебе навалять.

— У голодранцев счета в швейцарском банке! Насмешил!

— Я Франц Александр Пауль Бернстоф, у моей семьи счета в вашем банке! — Франц понял, что начинает терять терпение, и страх ледяным холодком вдруг на мгновение сковал его сердце. А что, если и здесь ему не удастся вернуть остатки своего состояния? Бернстоф, разозлившись, кинулся на охранников, а те, не долго думая, заломали ему руки.

— Я ваш давний клиент, черти вас дери! — Франц, вырвавшись из захвата, заехал охраннику в глаз, его коллега ответил Бернстофу ударом в живот.

— Что тут у вас происходит? Опять милостыню пришли просить! Гоните в шею! — привлеченный шумом драки, на крыльцо вышел управляющий.

— Господин Кнаузер, неужто не узнаете?

— Господин Бернстоф! — ахнул управляющий банка. — Отпустите его, олухи! На уважаемого человека руку подняли, наш клиент! В этом месяце расчет не получите!

— А мы что, мы службу свою несем! Вы же помните, господин Кнаузер, к нам тут и кениг поддельный являлся, и генералы его.

Управляющий, маленький кругленький человечек, горестно всплеснул руками и взяв Франца под локоток, повел его в банк. Франц отметил, что коридоры банка остались неизменными, те же роскошные дубовые панели, тот же изысканный каррарский мрамор на полу.

Кнаузер привел Франца в свой кабинет.

— Простите этих олухов, господин Бернстоф. К нам являются то милостыню просить, а то и вообще, то кениг поддельный заявится, то его величество. Изволите вызвать лекаря?

— Пройдет, — отмахнулся Франц, — мне нужно знать положение текущих дел. У меня и родных.