Знаешь, сколько девушек из — за безвыходности живут так, как Моника? Многие красавицы остались неприспособленными к жизни, они даже иголки не видели. А монастырь часто берет заказы на приданое.

Лили вспомнила свой неудачный опыт обучения шитью у монахинь.

— Те, кто не умеет трудиться — научите их шить и вести домашнее хозяйство, так, чтобы можно было обойтись малым и не продавать себя, не все это знают, куда легче идти по проторенной горькой дорожке. Научите их ремеслу, так, чтобы они не остались без куска хлеба. Так и вы обогреетесь, и спасете заблудшие души. А мне нужно собираться.

Сильвия подарила Лили маленький фибровый чемоданчик, в котором уместились все нехитрые пожитки девушки. Праздничное платье Лили тоже сложила, она переоделась в скромное неброское платье, завернулась в шаль, попрощалась с Сильвией, которая не скрывала слез, и отправилась на вокзал. С остальными обитательницами дома Таттенбах Лили прощаться не стала, чувствовала, что не удержится от слез. Сами же Лили и Сильвия обещали писать друг другу.

Лили не знала, что этой ночью, когда она плавилась в руках Франца, дух бабушки навестил старого пастора в церкви и передал дневник Лили для Бернстофа. Сам дневник оставался в доме Фредерики, которая приказала Марии сжечь все вещи непокорной дочери, а Мария их втайне сохранила.

Лили стала ведьмой, и в воздухе разлилось много силы. Призрак смог проникнуть в поместье, найти тетрадь и подкинуть знакомому падре. Теперь Францу, этому милому молодому человеку, за чьей внешней суровостью скрывается доброе сердце, ему предстоит найти ее внучку.

Лили села в поезд, который порадовал девушку чистым купе, опрятными сидениями — мерный стук колёс позволял предаваться разным мыслям. Внутри Лили зрел огонек силы и зрела новая жизнь. Девушка с толикой сожаления подумала о мужчине, с которым она провела ночь. Кто знает, могло ли у них что — то сложиться?

Хотя… Лили вспомнила дорогой костюм незнакомца, наверняка сшит на заказ. Говорят, в Трицштайне даже открыли галерею, где продают, подумать только, готовое платье! Может, и костюмы тоже продают.

Лили не думала о том, что она будет делать в новом городе. Ее вела будто бы путеводная нить, внутренний голос будто твердил ей, езжай, езжай. А самое главное, в Трицштайне Лили ждало море. Девушка подумала, что никогда не была на море, да и малышке, зреющей в ней, солнечный свет и морской воздух только пойдут на пользу. Девушку отвлекла от размышлений перепалка какой — то пары. Супруги, сидя напротив Лили, негромко ссорились.

Лили не стала слушать перепалку соседей, поднялась, достала с полки фибровый чемоданчик, а оттуда — яблоко и дала его супругам:

— Разделите яблоко.

Те, как ни странно, ее послушались, может, повелительные нотки в ее голосе помогли паре успокоиться. Лили не стала говорить, что разделенное и съеденное пополам яблоко поможет супругам сохранить мир и лад. Девушка вернулась к своим мыслям, она отстранённо подумала, что совершенно не боится неизвестности, будто бы ее в Трицштайне кто — то ждал.

Когда поезд прибыл на станцию, Лили оглушил огромный, суетный город. Она слышала, как громкоговоритель, после обязательных славословий кенига, объявлял время прибытия и отправления поездов, смотрела на вечно спешащих носильщиков, на семьи, молодые пары, солидных и не очень господ, отправляющихся по своим наверняка важным делам. Лили прислушалась к внутреннему голосу. Она миновала вокзал, миновала кишащую толпой площадь, шла по закоулочкам. Лили рассматривала то фрески на стенах, то затейливую лепнину на углах зданий, обращала внимание на витиеватые ограды и неожиданные мозаичные орнаменты. Солнце палило настолько нещадно, что девушка давно сняла шаль и закатала рукава платья, но это не спасало ее от жары.

Устав, Лили привалилась к стене невзрачного домишки, который смотрелся чужаком среди помпезных зданий центра города. Лили закрыла глаза и устало прислонилась к стене. Утомительное путешествие давало о себе знать. Девушке показалось, что она слышит чью — то негромкую ругань и знакомый голос. Ансельма?

Лили не сдержала любопытство, распахнула стеклянную дверь и зашла внутрь. Ей предстало покрытое пылью помещение, запыленные стойки, склянки, внушительный кассовый аппарат тоже был покрыт пылью.

И действительно, Ансельма, женщина, которая когда — то поила Лили кофе и делилась с ней драгоценным сыром, гоняла метлой пыль и громко ворчала:

— Зря я послушала Гертруду, зря мы вложили деньги в эту бесполезную груду кирпичей. Надо покупать недвижимость, надо покупать недвижимость, — громко разорялась Ансельма, и видимо, кого — то передразнивала, — а что я с этой недвижимостью буду делать, пыль — то гонять! И не сдашь ее никому, и жильца не пустишь, магазин тут был, видите ли. Продают, за бесценок, владелец на пенсию собрался, что мне теперь делать с этими кирпичами? Козочек бы лучше купили или коровку ещё одну! Из лишнего молока бы сыр делали!

— Ансельма… — тихо прервала Лили причитания женщины.

От удивления у Ансельмы из рук выпала метла.

— Лили, батюшки светы, Лили! — Ансельма всплеснула руками и кинулась обнимать девушку. — Поворотись — ка, — женщина крутила Лили туда — сюда, а красавица то стала, барышня, чисто благородная кенигсфройляйн! Лили, — замолчала женщина, и Лили заметила, как Ансельма напряжённо застыла, будто бы размышляя о чём — то.

— Тебе есть куда идти?

— Я только приехала, только с поезда сошла. Меня сюда что — то будто тянуло.

— И правильно тянуло, и верно! Ты небось, и голодная, а ты посмотри, я припасов то взяла в дорогу, вино с нашего виноградника, это тебе не та водица, которую в барах сейчас подают, хлебушек, смотри, Лили, из настоящей, а не желудевой муки, пойдем — ка поедим, пойдем пойдем! Заодно и расскажешь про житье бытье, а домишко я тебе этот сдам, или подарю вовсе.

Ансельма назначила Лили символическую плату, даже оставила небольшую сумму на самое необходимое. Выплачивать аренду надо будет после того, как Лили откроет лавку — Лили поделилась со старой знакомой своими планами, да встанет на ноги. Лили с Ансельмой споро убрались в захламленном помещении, а утром Ансельма отбыла к сестре в деревню. Женщины обещали писать друг другу. У Лили в который раз начиналась новая, и хочется верить, счастливая жизнь.

Франц Бернстоф

Модельер Поль Дюбуа был известен своим вздорным нравом. На его модных показах допускалось только строго определенное количество журналистов, причем пишущую братию гений не жаловал. Запрещалось рисовать, запрещалось делать описание моделей.

Манекенщицы, которых маэстро называл живыми куклами, были сурово вымуштрованы мсье Дюбуа, а о дурном характере мсье ходили легенды. Если девушка, прохаживающаяся как пава, демонстрирующая творения мсье, видела, что журналист рисует модели, она трижды моргала. Распорядительница зала, присутствующая на показе, делала знак внушительным охранникам, и незадачливого писаку выводили вон, отбирали блокнот с рисунками, а заодно отбирали будущее. Журналист получал волчий билет и не мог работать по профессии даже в захолустных газетенках.

Самим девушкам также строго запрещалось обсуждать модели, перед показом в демонстрационном зале каждая манекенщица должна была надевать бесформенный балахон, и снимать его только для демонстрации творений Дюбуа избранным клиентам.

Сегодня мсье порядком волновался, на его показ должен был прибыть сам Франц Бернстоф. О господине Бернстофе ходили весьма осторожные шепотки: говорили, что Бернстоф — советник генерала кенига, из настолько влиятельного рода, что ему не нужны были никакие маршальские звания, чтобы почувствовать свою власть. Говорили, что генерал прислушивается к Бернстофу. А ещё, — тут сплетничавшие о личности Бернстофу понижали голос — господин Франц известен своей жестокостью. Недавно он сжег, подумать только, православного священника вместе с церковью, удивительно, что эти места культа до сих пор существовали в кениграйхе, говорили, что Бернстоф убивает людей, причем так жестоко, что не находят их останков. Советника боялись, перед ними благоговели. Его малейший каприз старались исполнить.