Жало легко и непринуждённо растворилась в бурлящей, потной толпе на танцполе. Бесконечные вспышки света, оглушительный, давящий на уши бит, плотный, удушающий запах пота и дешёвых духов — здесь, в этом рукотворном хаосе, она чувствовала себя в своей родной стихии. Невидимка. Призрак.

Её цель — укромный столик в самом дальнем и самом тёмном углу огромного зала. Там, в глубоком бархатном кресле, почти утопая в нём, сидела она. Госпожа. Её лицо было полностью скрыто густой тенью, так что можно было разглядеть лишь изящный, точёный силуэт и бледную руку с тонкими, аристократичными пальцами, что лениво и медленно вертела тяжёлый бокал с какой-то тёмной жидкостью.

Жало бесшумно подошла и замерла у столика, даже не думая присаживаться.

— Я вела наблюдение за Лилит Воронцовой, как вы и велели, — тихо, но удивительно отчётливо произнесла она, и её голос, словно острое лезвие, без труда пробивался сквозь плотную стену грохочущей музыки. — Теперь я знаю, где именно она прячется. Это заброшенный склад на окраине промышленного района. Она там одна, выглядит жалко. Я её не трогала, в точности как вы и приказали.

Госпожа не удостоила её ответом, лишь сделала едва заметный, ленивый жест рукой, молчаливо приглашая её продолжать свой доклад.

— Но зачем нам вообще нужна эта безумная фанатичка? — в голосе Жало отчётливо прозвучали нотки плохо скрываемого нетерпения. — Она абсолютно нестабильна и совершенно непредсказуема. От неё будет больше проблем, чем пользы. Позвольте мне просто сделать свою работу. Я могу сама устранить всех, кто стоит у нас на пути. Мора. Его наглую боярскую девчонку. Всю его разношёрстную команду. Это будет быстро, чисто и без лишнего шума.

В ответ Госпожа издала тихий, почти мелодичный смешок. Этот смех, который едва можно было расслышать в общем гуле, на самом деле был куда опаснее и страшнее любого яростного крика.

— Терпение, моё милое, нетерпеливое Жало, — её голос был словно дорогой бархат, он мягко обволакивал, но под этой мягкостью каждый мог почувствовать несгибаемую сталь. — Твоё время нанести удар ещё обязательно придёт, я тебе это обещаю. А пока… пускай на сцене работают пешки.

Она грациозно поднесла к губам бокал и сделала крошечный глоток тёмной, как ночь, жидкости.

— Старик Хао, этот фанатик Пастырь, даже эта жалкая ведьма Воронцова… пойми, это всё не более чем фигуры, которые я просто двигаю по большой шахматной доске. Они создают шум и суету, которые так удачно отвлекают всеобщее внимание от настоящей, большой игры. Пусть они и дальше думают, что являются игроками. Пусть сражаются друг с другом, пусть любят, ненавидят, страдают. Это всё так… невероятно зрелищно, не находишь?

Её тонкая рука с бокалом на мгновение замерла в воздухе.

— А наш дорогой и многоуважаемый Верховный князь Гордеев, он ведь всерьёз надеется всех обхитрить и выйти победителем. Он искренне думает, что это его собственный хитроумный гамбит. Какой же он глупец. Этот старый интриган видит лишь на два, может быть, на три шага вперёд, совершенно не понимая, что сама игровая доска, на которой он так старательно расставляет свои фигурки, целиком и полностью принадлежит мне. А я… я уже давно просчитала эту партию до самого конца.

Жало молчала, опустив взгляд. Она была идеальным оружием, отточенным и смертоносным. А оружие никогда не спорит со своим хозяином. Особенно с таким, как эта женщина. Поэтому она лишь коротко кивнула, безмолвно принимая свою роль и отведённое ей место, после чего развернулась и растворилась в колышущихся тенях танцпола так же внезапно и незаметно, как и появилась из них несколько минут назад.

А Госпожа так и осталась сидеть в своём глубоком кресле, в полном и гордом одиночестве, с лёгкой скукой наблюдая за бессмысленным, хаотичным танцем неоновых огней и вспотевших человеческих тел. И на её губах, которые всё так же были скрыты спасительной тенью, играла едва заметная, хитрая и абсолютно всезнающая улыбка победителя, который уже видит свой триумф.

Родовое гнездо бояр Шуйских, укрытое в самой глуши заснеженного леса, встретило нас своим молчаливым и почти враждебным величием. Вековые дубы, похожие на скрюченных великанов, раскинули свои чёрные, корявые ветви над подъездной аллеей, которую давно не чистили от снега. Их тени создавали на белом покрове причудливые узоры, отчего казалось, будто мы едем по земле, исписанной древними, зловещими рунами. Сам особняк, выстроенный из тёмного, почти чёрного дерева, с высокими и узкими окнами, напоминавшими бойницы, больше походил на неприступную крепость, чем на уютное жилище. Воздух здесь был совершенно другим — густым, колючим от мороза, пропитанным терпким запахом хвои и вековой, застывшей истории. Он незримо давил на плечи, заставляя невольно выпрямить спину и говорить тише.

На высоком крыльце нас встретил сам глава рода, боярин Игнат Захарович Шуйский. Седая, как первый снег, борода, спускавшаяся почти до самого пояса, пронзительный, немигающий взгляд выцветших голубых глаз и мозолистые руки, которые, казалось, привыкли держать не изящный девайс, а тяжёлую рукоять боевого топора. Он стоял в центре огромного зала, стены которого были увешаны тяжёлыми гобеленами со сценами охоты и строгими ликами предков, что взирали с потемневших от времени портретов.

— Семён Остапович, рад видеть вас в добром здравии, — произнёс он, и его голос, низкий и рокочущий, как далёкий камнепад в горах, гулким эхом отразился от высоких сводчатых потолков. Он сдержанно кивнул моему будущему тестю, а затем его холодный, оценивающий взгляд впился в меня, будто пытаясь разглядеть душу. — Так значит, это вы — Илья Филатов. Должен признать, слухи о ваших весьма… своеобразных методах… опережают вас, юноша. Они долетают даже до таких уединённых мест.

Я почувствовал, как Люда, стоявшая рядом со мной, едва заметно напряглась, её рука в моей руке похолодела. Старый лис начал атаку с первого же хода, сразу ставя меня в неудобное положение оправдывающегося юнца. Внутри меня на мгновение проснулся Мор, готовый ответить ледяным презрением или едкой колкостью, но я заставил его замолчать. Уроки княгини Савельевой и дядюшки Хао (в частности, медитация и контроль эмоций) не прошли даром.

— Для меня огромная честь быть представленным главе столь прославленного и древнего рода, — ответил я, склонив голову в уважительном, но лишённом подобострастия поклоне. Мой голос звучал ровно и спокойно, без единой дрогнувшей нотки. — А слухи, уважаемый боярин, на то и слухи, чтобы искажать истину и сеять сомнения. Я давно привык судить о людях исключительно по их делам, а не по досужим домыслам, которые распускают завистники.

Шуйский хмыкнул, погладив свою окладистую бороду, но в его выцветших глазах мелькнул едва уловимый огонёк интереса. Он молча указал нам на массивный дубовый стол, приглашая разделить трапезу.

Разговор был натянутым, как струна. Старый боярин говорил о традициях, о чести, о нерушимом долге перед Империей, и в каждом его слове, в каждом жесте сквозило глухое неприятие всего нового, чуждого, всего того, что я собой олицетворял. Я не стал спорить. Я внимательно слушал, кивал и ждал своего момента, чтобы нанести удар.

— Вы абсолютно правы, уважаемый Игнат Захарович, — начал я, когда он сделал паузу, чтобы отпить из своего массивного серебряного кубка, украшенного фамильным гербом. — Стабильность и нерушимый порядок — вот что отличает по-настоящему мудрого правителя от временщика. И именно поэтому мы сегодня здесь, в вашем доме.

Я подал едва заметный знак Семёну Смирнову. Мой тесть, как опытный игрок, тут же вступил в партию, подхватывая мою мысль. Он развернул перед Шуйским голографическую карту, и на ней замелькали яркие цифры, графики, трёхмерные проекты будущих зданий.

— Новые мануфактуры в Змееграде, — прагматично и чётко докладывал Смирнов, указывая на анимированные схемы, — это не только моя прибыль, Игнат Захарович. Это сотни, даже тысячи новых рабочих мест для всего княжества. Это полноводные реки налогов в казну. Это укрепление нашей экономики перед лицом внешних угроз, о которых мы все знаем. Стабильность, о которой говорит Илья, должна иметь под собой прочный материальный фундамент. И мы его строим, кирпичик за кирпичиком.