— Его тело пробыло в воде не меньше нескольких дней, — начал Игнатьев, нарушая гнетущую тишину. Его голос звучал ровно и профессионально, но я уловил в нём нотки смертельной усталости. Он вывел на большой экран, занимавший почти всю стену, фотографию с места происшествия. На ней было тело. Раздувшееся, посиневшее, едва ли напоминавшее человека. — Официальная версия, которую уже завтра спустят прессе — это несчастный случай. Мол, поскользнулся на обледенелой набережной, упал в реку, ударился головой. Банально и просто. Но мы с вами прекрасно знаем, что это наглая и циничная ложь.

Он медленно увеличил изображение, и все присутствующие невольно подались вперёд, чтобы лучше рассмотреть детали. И все увидели их. Три глубокие, глубокие длинные раны, что начинались на шее судьи и заканчивались на его груди. Словно какое-то чудовище терзало его своими огромными когтями.

— Лилит, — произнёс я, и это имя повисло в наэлектризованном воздухе, холодное и острое, как осколок замёрзшего стекла. В моей памяти тут же всплыл её безумный, сводящий с ума смех, её поцелуй, от которого на губах оставался привкус пепла, и её шёпот-обещание обязательно вернуться за мной. Что ж, она сдержала своё слово.

— Это кардинально меняет всё, — констатировала княгиня Савельева, и её пальцы с безупречным, идеальным маникюром нервно забарабанили по полированной поверхности стола. — Орловский был нашим единственным, последним якорем в этом деле. Без него мы…

Её слова оборвал тихий, но настойчивый звонок её персонального девайса. Она бросила на светящийся экран быстрый, мимолётный взгляд, и её лицо, до этого момента бывшее просто серьёзным и сосредоточенным, на одно мгновение превратилось в непроницаемую ледяную маску. Она ответила на вызов, и её голос стал до предела формальным и отточенным, как клинок.

— Слушаю… Что значит «ошибка доступа»?.. Я не «прошу», полковник, я требую немедленного объяснения… Повторите, что вы сказали.

Она медленно, словно в замедленной съёмке, опустила девайс на стол. В наступившей мёртвой тишине этот лёгкий стук пластика о дерево показался оглушительным, как удар грома.

— Мой человек в столичном судебном архиве только что доложил мне, — произнесла она, и в её голосе больше не было ни капли прежних эмоций, только холодная, звенящая сталь. — Все до единого документы по делу Ильи Филатова бесследно исчезли. Полностью. Электронные копии были стёрты без возможности восстановления, а бумажные оригиналы, включая показания того самого Бориса Воронцова, изъяты по «специальному распоряжению сверху». Архивы абсолютно пусты.

Если новость об убийстве Орловского была для нас тяжёлым ударом, то это был сокрушительный нокаут.

— Они всё зачистили, — глухо произнёс Алексей, и в его голосе слышалось отчаяние. — Словно ничего этого и не было. Вся наша работа, все риски… всё коту под хвост.

— Они не просто зачистили, — возразил я, медленно поднимаясь со своего места. Мой голос звучал твёрдо, разрезая плотную атмосферу безнадёжности. — Они подготовили почву для новой атаки. Теперь они могут начать всё с чистого листа. Новые иски, новые, ещё более абсурдные обвинения. И на этот раз у них будет новый, полностью лояльный и подконтрольный им судья.

— И у них появился для этого веский повод, — добавила Савельева, снова взглянув на свой девайс, который завибрировал от нового сообщения. — Только что пришло официальное уведомление из императорской канцелярии. Его Величество крайне обеспокоен «нестабильной ситуацией», сложившейся в нашем княжестве. Он лично планирует посетить Змееград в ближайшие недели, чтобы, цитирую, «разобраться в происходящем на месте».

Вот он. Финальный, сокрушительный ход Гордеева. Он не просто уничтожил все наши доказательства и убрал свидетелей. Он привёл сюда верховного арбитра, самого Императора, перед которым мы теперь были абсолютно беззащитны и уязвимы.

— Он загоняет нас в угол, как зверей, — прорычал Смирнов, с силой ударив своим массивным кулаком по столу. — К приезду Императора он представит Илью как неуравновешенного и опасного преступника, а себя выставит единственной силой, способной навести в городе порядок.

— Значит, мы должны действовать, — мой голос прозвучал ещё твёрже, не оставляя места для сомнений. — И действовать нужно быстро. У нас есть две основные цели.

Я обвёл тяжёлым взглядом всех присутствующих, задерживаясь на каждом лице.

— Первая — найти Лилит. Она — это оружие в руках Гордеева. Мы должны обезвредить её, пока она не нанесла следующий, возможно, смертельный для нас удар. Лёша, Линда, это ваша задача. Ищите её след. Везде. Поднимите всех информаторов, проверьте все притоны. Мне нужен результат.

Они молча кивнули в ответ, и в их глазах уже разгорался холодный огонь охоты.

— Вторая, и самая важная, — продолжил я, и мой взгляд остановился на аристократах, сидевших за столом. — Нам нужны союзники. Не просто временные партнёры, а настоящие, верные союзники, которые не побоятся встать за нас перед лицом самого Императора. Мы должны доказать всем, что Змееград стабилен, что он процветает под нашим управлением, и что Гордеев — это тот, кто сеет хаос и смерть, а не мы.

— Но как мы это сделаем? — спросила боярыня Морозова, с сомнением покачав головой. — У нас нет времени на долгие переговоры, подковёрные интриги и обмены любезностями.

— У нас есть повод, — я посмотрел на Люду, и она, мгновенно поняв мою мысль, ободряюще улыбнулась мне. — У нас скоро свадьба. И это идеальный, безупречный предлог, чтобы нанести визиты вежливости всем ключевым и влиятельным родам нашего княжества. Мы не будем просить их о помощи. Мы будем приглашать их на торжество. И между делом… заключать прочные союзы.

Я снова посмотрел на огромную карту княжества, которая висела на стене. Теперь это была не просто безжизненная территория с городами и реками. Это была наша шахматная доска. И у нас было всего несколько недель, чтобы расставить свои фигуры правильно. До того, как в эту смертельную игру вступит сам Император.

Если я когда-то наивно полагал, что Преисподняя с её демонами и ожившими кошмарами была вершиной моих страданий, то я никогда в жизни так не ошибался. Последующие несколько дней я провёл в совершенно ином, персонально созданном для меня аду, и имя этому аду было «интенсивный курс подготовки к дипломатическому туру». А главным демоном-мучителем в этом пекле, без всяких сомнений, выступала несравненная княгиня Нина Сергеевна Савельева.

Она с какой-то зловещей радостью превратила один из просторных залов своей элитной школы в мой личный тренировочный полигон. Но вместо привычных мне мишеней и готовых к бою спарринг-партнёров здесь простирались белоснежные, накрахмаленные до хруста скатерти, сверкали бесконечные ряды столовых приборов, а под ногами предательски скользил безжалостно натёртый паркет.

— Начнём, пожалуй, с вальса, — с улыбкой хищницы объявила она в первый же день, и я физически ощутил, как моя тёмная, привыкшая к насилию сущность внутри тоскливо заскулила, поджав хвост.

Я, человек, способный передвигаться бесшумнее ночной тени и ломать крепкие кости одним выверенным движением, оказался совершенно беспомощен и жалок перед лицом простейшего танцевального шага. Моё тело, закалённое в боях и привыкшее к резким выпадам и смертоносным стойкам, наотрез отказывалось подчиняться плавным ритмам музыки. Я был не просто скован — я был подобен деревянному истукану, которого пытаются заставить летать.

— Не отдави мне все ноги, Филатов, — безжалостно чеканила Савельева, с какой-то нечеловеческой лёгкостью порхая в моих неуклюжих, медвежьих объятиях. — Перестань думать об этом как о танце. Представь, что это поединок. Ты должен не просто вести, ты должен управлять. Чувствовать партнёра, предугадывать его малейшее движение, направлять его волю туда, куда нужно тебе, но делать это так изящно, чтобы он до последнего был уверен, что сам этого хочет.

— Я бы предпочёл просто сломать ему ногу и закончить на этом, — прорычал я сквозь зубы, в очередной раз сбившись с ритма и наступив на край её платья.