— А ты откуда слышал? — вспыхнул Степаныч.

— Мне он сказал почти то же самое, но только про вас, — улыбнулся я. — Что Акела промахнулся, что хватка у вас не та, что продлевать или не продлевать срок службы — он ещё думает. Предельный возраст и всё такое.

Степаныч тяжело выдохнул.

— Так и сказал? — проговорил он.

— Слово даю.

— Вот чёрт… тьфу ты, блин, — выдохнул Румянцев. — А я уж было подумал на тебя. Поверил.

— Ну как же так, Владимир Степанович, — улыбнулся я. — Вы же с моим отцом работали. И такое про меня подумали?

— Извини, Фомин, — потупил он взгляд. — Тот ещё интриган наш новый подполковничек.

— Не просто так он здесь, — высказался я осторожно, но и не так чтобы вскользь.

— Ну, — скривился Степаныч. — Он же мне прямо сказал: за Фоминым, мол, надо приглядывать.

Я усмехнулся.

— Кто бы сомневался. Вот только зачем ему всё это?

— А хрен его знает, — пожал плечами Румянцев.

— Ну, тогда мы будем за ним оба приглядывать.

— Ну да… — протянул Степаныч. — Что за игру он затеял, этот Валентин Валерьевич? Его амбиции явно выходят за рамки нашего ОВД. Мало ему здесь разбега. Для чего его вообще сюда посадили? Слишком быстро всё-таки его сюда перевели после Верёвкина.

— Я тут кое-над чем работаю, — сказал я. — Если у меня будут доказательства, я вам всё расскажу.

Румянцев вынул сигарету изо рта, опустил руку с дымящимся окурком и воззрился на меня.

— Что за загадки, Фомин?

— Пока не могу сказать, — твёрдо произнёс.

— Говори, я твой начальник.

— Нет.

— Да что такое! Я сказал — говори.

Голос Румянцев, конечно, не повышал, но настаивал как мог.

— Не могу пока.

— Блин… — фыркнул он. — Упрямый ты, как твой батя.

— Наверное, — кивнул я.

— В смысле, наверное? Уж я точно знаю.

— Со мной он никогда упрямым не был, — улыбнулся я, хоть разговор у нас со Степанычем и был серьёзный. — Но обещаю: как только будут доказательства, всё расскажу. Мне понадобится помощь.

— И что-то мне подсказывает, — задумчиво сказал Степаныч, — что это всё связано с нашим новым начальником.

— Вероятно. Скорее всего.

Я направился к двери.

— Ладно, поехал я на полиграф. Пусть Еремеев думает, что всё идёт по его плану.

Начальник снова тяжко вздохнул.

— Давай, удачи, — сказал Степаныч. — Только смотри… не говори, что пьяным за рулём ездил. И что травку курил. Всё это потом против тебя обернут.

— Да я ж не дурак, — отмахнулся я. — И потом… Не ездил я пьяным за рулём. И травку не курил.

— А, ну молодец, — закивал Степаныч. — А то много новобранцев на этом сыпется.

Я сидел в кабинете у полиграфолога. Это была женщина средних лет, с острыми чертами лица и таким же острым носом, больше похожая на персонажа из злой сказки. Улыбка у неё была едкая, цепкая, и при этом она буквально сканировала меня взглядом без всякого прибора.

Она методично подключала датчики: на грудь — для считывания дыхания, на руку — ловить пульс, на пальцы — регистрировать потоотделение. Я устроился в кресле, которое подозрительно напоминало электрический стул. Само оно было деревянным, но обито кожей. Не хватало только обруча на голову, и параллель с картиной казни была бы полной.

Полиграфолог подключилась к ноутбуку.

— Сейчас, Егор Николаевич, мы откалибруем систему под вас.

Я мысленно обратился к напарнице:

— Иби, объясни пока, как калибруется полиграф.

— Сейчас она попросит тебя заведомо солгать, — ответила Иби. — Полиграф зафиксирует реакцию и введёт её как параметр лжи. Потом попросит сказать правду и, соответственно, зафиксирует параметр правды. У каждого человека физиологические реакции разные — дыхание, пульс, потоотделение. Потому это и нужно, создать индивидуальные точки отсчета.

— Тогда будем калибровать по-умному, — мысленно сказал я. — Нужно просто увеличить диапазон — правда-ложь, ведь так?

— Да, — ответила Иби. — Когда тебя попросят солгать, специально подумай о чём-нибудь плохом. Реакция будет сильнее, пик выше, и калибровка уйдёт вверх.

— Так, так, так… — постучала тем временем полированными ноготочками по столу полиграфолог.

Она посмотрела на экран, а затем на меня.

— Егор Николаевич, сейчас я задам вопрос, а вы сознательно скажете заведомую ложь. Например, я спрошу: вас зовут Иванов Иван Иванович, а вы ответите «да».

Она щёлкнула мышкой.

— Итак, вас зовут Иванов Иван Иванович?

— Да, — сказал я.

И в этот момент я специально подумал о том, что теперь мне придётся решать ещё и вопрос с нашим новым начальником — Еремеевым.

Теперь я был уже точно уверен: Еремеева сюда поставил замминистра Кольев. Всё это одна шайка. И ещё нужно позвонить Беловскому Артёму, узнать, как там его сестра, перевёз он её или нет. Ну и из рутинного — сегодня угнали скорую помощь, которой я должен был заняться, но из-за этого чёртова полиграфа руки до неё так и не дошли. Интересно, кому вообще понадобилась скорая? Скорее всего, какие-то хулиганы или вандалы покататься решили, с мигалками по городу погонять. Хотя странно — почему же тогда экипажи ГАИ её так и не засекли.

— Отлично, Егор Николаевич, — проговорила полиграфолог. — У вас выраженная реакция на ложь. Очень хорошая.

Она оживилась, будто уже подловила меня на чем-то.

— А теперь давайте правду. Я буду задавать вопросы, а вы отвечайте честно. Вы сейчас сидите в кабинете полиграфолога медико-санитарной части МВД?

— Да, — ответил я.

— Сегодня четверг?

— Да.

— Отлично, отлично, — потерла она руки, словно уже по мне все было решено.

— Улавливаю от неё нездоровые реакции, — сообщила Иби.

— Какие именно? — уточнил я.

— Она хочет тебя завалить, Егор.

— Ха, — подумал я. — Интересно. Значит, Еремеев уже с ней переговорил. Вот почему такая срочность.

— Возможно, — продолжила Иби, — они хотят вывести тебя на чистую воду или просто выкинуть из игры. Непройденный полиграф — формальный повод для увольнения.

— Ну тогда я, наверное, пойду, скажу, что голова разболелась, плохо стало.

— Подожди, — сказала Иби. — Я помогу тебе обмануть эту машину. По сравнению со мной полиграф — это как трёхколёсный велосипед рядом со спорткаром.

Иби сказала это не так ровно, как обычно, когда выдавала какую-нибудь информацию, а с гордостью.

— Подход мне нравится, — мысленно усмехнулся я. — Давай попробуем.

— Итак, первый вопрос нашего теста, — произнесла полиграфолог, внимательно глядя на экран. — Вы когда-нибудь совершали правонарушение?

— Нет, — твёрдо ответил я.

А про себя машинально отметил: на днях я убил бандитов, сжёг лабораторию НИИ МВД и ещё кучу всего такого, что лучше даже не прокручивать в голове.

— Всё нормально, — тут же отозвалась Иби. — Я замедлила твой обмен веществ, снизила частоту сердцебиения, сузила поры на пальцах и притормозила потоотделение. На датчиках не будет реакции.

— А знаешь, Иби, — мысленно сказал я, — я вообще не волнуюсь за свои ответы. Я искренне считаю, что ничего предосудительного не сделал. Всё, что я делал, было во имя справедливости.

— На всякий случай я всё равно подстрахуюсь, — ответила она, — и возьму под контроль твои вегетативные реакции.

Дальше посыпались другие вопросы. Каверзные. Полиграфолог явно пыталась меня подловить, заходила с разных сторон, меняла формулировки, давила интонацией. Потом пошли и вовсе нелепости: точно ли я сотрудник полиции, на кого я на самом деле работаю, какие задания мне якобы давали некие кураторы. Всякая такая ересь.

Она, конечно, всё это комментировала, поясняла, что вопросы якобы заложены в стандартный опросник, что она обязана их задавать, вплоть до того, состоял ли я когда-либо в террористических организациях.

Вот тут я окончательно понял, что меня пытаются развести. Про террористические организации — да, такие вопросы действительно могут быть в стандартном наборе. Но про «кураторов», про тайные задания и внешнее управление — такого в типовом полиграфе нет и никогда не было.