Они говорят обо мне. Я уверена – обсуждают, как во всем этом виновата я. Ну а как иначе? Это же моя вина. Его семья. Им я тут не нужна. Что я вообще здесь делаю? Мне надо бы уйти. Я знаю. Но даже с этой мыслью не могу заставить себя подняться с кресла. Я просто… просто хочу знать, что с ним все в порядке. Что он жив. Тогда уйду. Обещаю. Я натягиваю капюшон худи на голову, прячусь в него, как в скорлупу, и беззвучно плачу – лицом в руки, которые лежат на коленях.

Не знаю, как долго я вот так просидела, свернувшись клубком, но в какой-то момент чувствую – теплые, мозолистые руки берут мои и мягко тянут. Поднимаю голову, и теряюсь в знакомом зеленом взгляде, в растрепанных волосах. Я позволяю ему помочь мне встать, и он сразу обнимает меня. Его объятия – надежные. Не как у Кирана… но достаточно, чтобы я перестала держаться. Мои пальцы сжимаются в кулаки, цепляются за его футболку, колени подкашиваются, и он крепче прижимает меня к себе, не давая рухнуть. Я чувствую, как его слезы начинают капать мне на макушку. Мы просто стоим и рыдаем друг у друга на груди, пока вся комната тонет в наших всхлипываниях и тяжелом сбивчивом дыхании.

Когда мы, наконец, хоть чуть-чуть перестаем сыпаться на части, Деклан силком усаживает нас с Маком в больничное кресло. Я облокачиваюсь на его плечо, и, собрав последние силы, наконец-то шепчу то, чего боялась сказать вслух:

– Мне так жаль...

Говорю ровно настолько громко, чтобы трое старших братьев услышали. Дек сжимает мне шею сзади – крепко, но успокаивающе:

– За что, Голубка? Это не твоя вина.

Я криво усмехаюсь, да он издевается, что ли?

– Деклан, я буквально притащила все это к вам под дверь. Надо было остаться в Аризоне.

– Если уж на то пошло, это я все притащил к нам под дверь, – говорит Роуэн. – Я привез сюда Клару и Ретта, а с ними и тебя. И черта с два я стану за это извиняться. В том, что случилось, виноваты только Дэвид и Роберт. И оба уже мертвы и гниют в аду, благодаря тебе и Маку. Ты сегодня молодец, слышишь? Когда Киран выберется, а он обязательно выберется, он будет гордиться тобой до чертиков.

Он проводит рукой по моим волосам, так нежно, как я раньше видела, когда он гладил Ретта. Словно я – тоже его ребенок.

Я вздрагиваю от прикосновения, как раз в тот момент, когда его пальцы задевают шишку размером с мяч для гольфа у меня под волосами.

– Это Дэвид? – рык в голосе, сдерживаемая ярость сквозит в каждом слове.

– Все нормально. Ничего страшного. – Отмахиваюсь, как будто это просто синяк.

Как только Роуэн отходит, Деклан тут же берется за дело, пальцы осторожно ощупывают шишку, с такой нежностью, какую я у него видела разве что по отношению к Кларе или Ретту.

– Никс, тебе правда нужно показать это врачу. Это нехорошо.

– Ты теперь кто, врач? Ты ж вроде мафиози, а не доктор? – огрызаюсь я. Он чуть отшатывается, и я тоже, от того, как мерзко и больно прозвучал мой собственный голос.

– Прости… Я не должна была срываться.

– Нет, ты права. Я не врач. Но я в этом шарю. Я с десятилетнего возраста читаю все, что хоть как-то связано с медициной. Так что я понимаю, о чем говорю.

– Ладно, хорошо. Пусть меня кто-нибудь осмотрит, но после того, как я увижу Кирана. Идет?

Он кивает и пожимает мне руку, как бы скрепляя сделку:

– Идет.

Вот только он не догадывается: осматривать меня могут где угодно, хоть в той же палате, где будет Ки. Я от него ни на шаг.

Близнецы жмутся друг к другу у дальней стены. Эти бедные мальчишки, почти еще дети – уже успели увидеть слишком много ужаса. Но они выберутся. Как Киран и говорил, выберутся и сделают что-то по-настоящему великое. Где-нибудь далеко отсюда. Им повезет. Я только успеваю подумать об этом, как дверь в комнату ожидания распахивается с грохотом, и остальные из их команды влетают внутрь. Они сразу выстраиваются вокруг них плотным кольцом, как живая стена, будто говорят миру: не пройдешь.

– Киран сказал, что они все выберутся отсюда. Эта жизнь – не для них. Они созданы для чего-то большего, – тихо говорю я, глядя, как их маленькое сообщество сбивается в кучку, пытаясь хоть как-то склеить происходящее.

Деклан улыбается с теплотой:

– Да, они выматывают нам все нервы. Мне, Роуэну, Маку… Но только не Киру. Он всегда верил в них, всегда надеялся, что они уйдут и больше не оглянутся. Знаешь… Может, у них и правда получится. Они пережили слишком много боли, слишком много потерь, и все еще держатся.

Мак кивает, соглашаясь:

– У них все получится. Вместе. Точно так же, как и у нас… Только мы сами выбрали остаться.

Роуэн молча подтверждает это кивком, а потом подходит к жене и бережно берет у нее сына на руки. Он будто каменная стена. Но меня он не обманет. В той операционной сейчас его ребенок. Киран – это все мое сердце, вся моя душа. Но для Роуэна он – сама жизнь. Так же, как и остальные. Как Клара. Как Ретт. Он не может обнять Кирана сейчас, не может быть с ним… Поэтому прижимает к себе моего крестника и зарывается лицом в его волосы, просто чтобы хоть на секунду перевести дух.

* * *

Звук открывающейся двери зала ожидания вырывает меня из моего полусонного состояния. Все, наверное, подумали, что я задремала. Но это невозможно – не раньше, чем я увижу Кира. Я просто не хотела ни с кем разговаривать.

Мои глаза распахиваются в тот момент, когда в комнату заходит врач. Он выглядит совершенно измученным в темно-синих хирургических скрабах, осунувшееся лицо. Снимает шапочку, проводит рукой по светло-русым волосам.

– Родные Кирана Бирна? – спрашивает врач.

Я вскакиваю с места и моментально встаю рядом с Роуэном, заслоняя собой остальных. Да, может, это и по-сволочному, но мне сейчас плевать. Никто не говорит ни слова.

– Это мы, док, – отвечает Роуэн. И в его голосе, как бы он ни старался, проскальзывает тень страха.

– Мистера Бирна доставили с огнестрельным ранением в грудь. Мы сразу взяли его в операционную. Пуля прошла всего в сантиметре от правого предсердия. Нам удалось ее извлечь, но во время операции нам пришлось реанимировать его несколько раз. На данный момент он подключен к аппарату ИВЛ – до тех пор, пока тело не окрепнет и не сможет дышать самостоятельно. Я могу проводить вас на этаж, где он будет находиться, но предупреждаю: к нему можно заходить только по двое, чтобы снизить риск заражения во время восстановления.

– Конечно. Спасибо, доктор, – выдыхаю я.

Мы все следуем за врачом наверх, в реанимацию, и оказываемся в новой комнате ожидания.

– Кого проводить? – спрашивает он, окидывая взглядом нашу большую, уставшую компанию.

– Я и она, – говорит Роуэн, указывая сначала на себя, потом на меня.

Я оглядываюсь, ищу в чьих-то взглядах злость, недовольство, хотя бы намек на возражение. Но ничего не нахожу. И голова сама по себе кивает в ответ. Я иду за Роуэном и доктором через двери отделения, прямо к палате Кирана. Мы останавливаемся у входа, и врач поворачивается к нам.

– Соберитесь. Это тяжело видеть, – говорит врач. Мы с Роуэном молча киваем.

Он открывает дверь, и мы входим в просторную больничную палату. В центре – кровать. Я бросаю взгляд, и воздух вылетает из легких. Мой сильный, всегда защищающий меня Киран лежит там, весь в трубках, капельницах, проводах, тянущихся в разные стороны. Лицо у него абсолютно спокойное, будто просто спит… Но мой разум – и, главное, трубка во рту и носовой зонд – ясно дают понять: это совсем не сон.

– Блядь. Блядь! – резко разворачивается Роуэн, стискивает волосы в кулаках и тянет, будто хочет вырвать себе боль вместе с ними. – Черт побери, Киран…

Он делает пару глубоких, прерывистых вдохов, потом поворачивается ко мне. Глаза блестят от слез, взгляд – разбитый.

– Прости, Голубка. Прости, что тебе приходится видеть его таким. Прости, что я не смог его уберечь.

Инстинктивно мои руки обвиваются вокруг Роуэна. Это неловко, а Роуэн жесткий, как доска, но мне все равно, ему это нужно.