- Зачем? – выдохнула Лили потрясенно, отрываясь от стены и глядя на него.

- Я хотел увидеть, что получилось. Ты там искренняя, оголённая от зерен и плевел, от ярлыков, что навешала на тебя жизнь в этом захолустье. Потому что это правда, - просто сказал Глеб. – Самая честная работа в моей жизни.

Он встал, потянулся, кости хрустнули. Подошёл к стене, остановился перед самым крупным кадром, где она, рыдая, сбрасывала с себя водолазку.

- Ты просишь меня остаться, верно? – тихо спросил он, глядя на фотографию. – Чтобы узнать тайну. Но пока мы нашли твою.

Лилиана сползла с кровати, плед волочился за ней по полу. Она подошла к нему, встала рядом, тоже глядя на своё запечатлённое отчаяние.

- Ты видел заметку про Смирнова?

- Конечно видел.

- До того, как познакомился со мной на рынке? – Лили с шумом выдохнула. – Или все-таки после?

Глеб молчал. Смотрел на ее снимок и только его сбившееся дыхание выдавало в нем бурю из волнения и ярости.

И она сглотнула колючие слюни, сжала губы.

- Я поняла. – Выдохнула, мотнув головой. Скинула с себя одеяло. – А знаешь, раз уж такая песня…Я хочу ещё!

Он обернулся, удивлённо поднял бровь.

- Ещё чего?

- Снимков. Хочу всего того, что будет дальше. И даже не призраков прошлого, а сними мой гнев, мою решимость. Я не сбегу, Глеб. Я останусь. И я найду того, кто это делает. То, что там написано и зачеркнуто Смирнов, еще ни о чем ни говорит. Мой брат слишком молод, это точно не он, а отец…он алкаш и трус. Не верю… Я буду учиться, стану тем, кто читает эти следы, как Ирина Викторовна. А ты можешь это запечатлеть, как искусство, и как подтверждение что мы были с тобой здесь, чтобы я знала, что ты есть и ты был у меня. Когда я найду этого маньяка, обо мне тоже все узнают.

Он хмыкнул.

- Главное, чтобы не посмертно, - добавила Лили и впервые улыбнулась. – Ну что ты молчишь? Что ты смотришь на меня так? Глеб?!

Он вздохнул с улыбкой, а потом сказал, глядя прямо в глаза:

- Позируй мне сейчас. Сейчас ты нереально красивая в своей решимости.

Лили кивнула, одним ловким движением руки сбросила свою старую растянутую футболку на пол. Осталась в старых лосинах и лифчике. Босая. Без макияжа. С опухшими от слёз и сна глазами.

- Так? – прошептала хрипло.

- Так…

Глеб взял её лицо в свои ладони.

Большими пальцами он провел по мокрым от слёз щекам, смахнул их.

- Вот так, - прошептал он. – Вот эта ярость. Вот эта сила. Это и есть ты. Настоящая.

А потом он поцеловал её в губы. Сначала нежно, едва касаясь, а потом глубоко погружая в нее язык, властно, без вопросов и сомнений.

Лилиана ответила ему тем же огнем.

Она вцепилась дрожащими пальцами в его футболку, притянула ближе, открыла рот под натиском его языка.

Простонала измученно, опаляя и его, и себя возбуждением.

В этом поцелуе было всё: и скопившаяся боль, и страх, и благодарность, и это новое, жгучее влечение, и яростная решимость идти до конца.

До любого конца. Но главное, что сейчас она не одна, они вместе. И это ее окрыляет.

Они стояли посреди его номера, перед стеной с её призраками, и целовались так, будто пытались вдохнуть друг в друга жизнь.

Или выжечь всю скверну мира вокруг.

Когда они наконец разъединились, оба дышали неровно.

Глеб прижал её лоб к своему.

- Ладно, - хрипло произнес он. – Остаюсь. Снимаю тебя, но с одним условием.

- Каким? – она не могла отвести от него взгляда.

- Ты не идешь на это в одиночку. Я рядом буду, и мы поищем еще. Скоро мне точно нужно будет в Москву, потом Питер, затем за границу. Но у нас есть еще несколько дней. Слышишь?

- Хорошо.

Он улыбнулся улыбкой с ямочками, потом снова посмотрел на стену.

- Начнём с новой серии. Назовём её… Возвращение.

- Да, давай, сфоткай меня, Глеб, - выдохнула Лили и игриво усмехнулась.

Внутри клокотала горечь, а поверх этого отвратительного чувства ложился стыд и жгучее возбуждение.

Ей хотелось сейчас позировать для него.

Ей хотелось этой остроты.

До ужаса желала большего.

Глеб прокашлялся, чуть усмехаясь. Посмотрел вокруг, закусив губы, а потом произнес хрипло:

- Накинь мой халат, но не запахивай.

Она сделала как он велел.

У стены, где были распластана её история, он заставил её обернуться и прижаться спиной к холодной штукатурке.

Его пальцы, только что вытиравшие ее слёзы, теперь скользнули по её шее к ключице, отодвигая край халата.

Лилиана закинула голову, обнажив горло, а её взгляд, полный вызова и обещания, пригвоздил его к месту.

Воздух между ними наэлектризовался.

Каждый щелчок затвора звучал как удар сердца, каждый всполох халата, открывающий больше кожи, был обоюдным вдохом, задержанным слишком долго.

У окна, в потоке слепящего света, он попросил её отвернуться.

Её силуэт, тонкий и изломанный, рисовался на фоне серого неба.

Глеб приблизился с камерой, его дыхание коснулось её обнаженного плеча.

- Расслабься, Лили, - пробормотал он, и его губы в миллиметре от её кожи произнесли это скорее, как заклинание, чем как указание.

Она почувствовала, как по ее спине пробежала дрожь от невыносимой близости.

Ее тело, послушное его тихим командам, выгибалось, зная, что его взгляд скользит по каждой линии, каждому изгибу, и это знание заставляло кровь пульсировать в висках и теплой волной разливаться по низу живота.

Она уже была сама не своя, что на нее не похоже.

но тело требовало еще и еще…

На кровати, в полумраке, напряжение достигло пика.

Лили полулежала, опершись на локти, простыня скользила с ее бедра.

Глеб опустился на колени рядом, фотографируя ее снизу.

Пространство между ними сократилось до сантиметров.

Он поправил прядь ее волос, и его пальцы задели мочку уха, затем скользнули по линии челюсти.

Взгляд Лилианы потемнел. Она видела, как его грудь тяжело вздымается, как напряжены мышцы его рук, держащих камеру.

Она знала, что он видит женщину, которая отвечает ему тем же жгучим, запретным влечением.

Кадры, которые он делал, были не просто фотографиями.

Они были слепком этого общего возбуждения, этой молчаливой договоренности, висящей в воздухе, густой и сладкой, как мед.

К вечеру она вернулась домой. Губы все еще зудели от его щетины, от его жарких поцелуев. Но на этом все и закончилось.

Фотосессия. Поцелуи. Как и должно было быть.

Папка Глеба стала её библией, её кошмаром и её спасением.

Лилиана прятала её под матрас, завернув в полиэтиленовый пакет. Каждую ночь, когда дом затихал, она доставала её, включала слабый свет настольной лампы и погружалась в чужую боль, как в ледяную воду. Она искала и систематизировала. Завела себе тетрадь в синей обложке, куда аккуратным почерком выписывала даты, имена, детали.

Жертва один Анна Семёнова. Пропала после ссоры с матерью. Нашли платок у старой фабрики. Свидетель Смирнов. Отец? Ему тогда было тридцать пять. Он уже пил. Уже бил мать.

Жертва вторая Елена Тихонова, работала на фабрике. Ушла с ночной смены. Нашли туфлю в канаве у трассы. Отец в тот год устроился на временную работу в дорожную службу, ремонтировал обочины как раз в том районе.

Жертва три Катя Игнатьева. Любила читать на заброшенной детской площадке. Исчезла. Нашли книгу, засунутую в дупло дерева. В том году отец получил условный срок за драку в пьяном угаре, избил мужчину, который косо посмотрел на его дочерей.

С каждым сопоставлением в груди леденело. Эти ужасные совпадения. Ужасающие, невероятные, но всего лишь совпадения.

Лилиана пыталась вырвать эту мысль с корнем, но корни уже проросли слишком глубоко, опутали все её воспоминания.

Его пьяные шутки про разгулявшихся девок. Его ненависть к Марьяне, которая позорит семью.

Вечером отец пришёл особенно злым. Он врезал Генриху за разлитую водку, наорал на мать, швырнув в неё пустую бутылку. Потом его взгляд упал на Лилиану, которая стояла в дверях кухни.