Лили закусила губу, глядя на него. Задумалась лишь на мгновенье, а потом остервенело провела рукой по губам и выдохнула:

- А знаешь, что?

- Ну? Скажи! Не знаю! – он откровенно подначивал. В глазах его светилось острое любопытство.

- Хочешь правды? – её голос сорвался на хриплый шёпот. – Хочешь увидеть, ту, что внутри?

- Хочу, - ответил, чуть хрипло. – Хочу, Лиль!

- Тогда смотри!

Она рванула молнию на своей кофте, сбросила её на пол. Потом потянула за край чёрной водолазки.

- Лили, не надо, - его голос наконец дрогнул.

- Надо! – выкрикнула она, и слёзы, наконец, хлынули, горячие и солёные. – Ты же всё хочешь снять! Снимай! Вот она, твоя правда! Голая, грязная, никчёмная девчонка с обочины! Как все они! Как Олеська! Как, может быть, Марьяна сейчас!

Водолазка упала.

Она стояла перед ним в лифчике, дрожащая, с размазанной по лицу тушью, с искажённым от рыданий ртом.

Лилиана правда ждала, что он снова щёлкнет затвором, ждала, что он зафиксирует её позор. Но камера глухо стукнула об пол.

Глеб перешагнул через неё, одним длинным шагом сократил расстояние и схватил Лилиану за плечи.

- Хватит, - прошипел. – Прекрати!

- Почему?! – Лили забилась в его руках, как пойманная птица. – Ты же этого хотел! Ты вёл меня сюда, к этим призракам, ты заставлял меня чувствовать их боль, а я не могу! Я не могу больше их чувствовать! Я чувствую свою боль! Пусти меня!

Но Глеб не отпускал её.

Он притянул её к себе грубо, почти жестоко, и его губы вдруг нашли её рот.

Лилиана сопротивлялась секунду, кусая его губу до крови, а потом её тело обмякло.

Она вцепилась в него, не целуя в ответ, а позволяя ему пить её слёзы, её боль и гнев. Это было уродливо, больно и нестерпимо откровенно.

Спустя мгновение Глеб оторвался от нее, тяжело дыша. Его губы были в крови, её или его, она не знала.

- Прости, - хрипло выдохнул он, прижимая её голову к своему плечу. – Господи, прости, Лили...

Она не ответила, она просто зарыдала, беззвучно, судорожно, в дорогую ткань его свитера, впитывая запах его одеколона. Она рыдала по Марьяне, по себе. По всем девчонкам с их проклятого посёлка.

Глеб держал её, гладя по спутанным волосам, и шептал что-то утешительное, странно неумелое, словно забыл, как это, просто быть человеком, а не режиссёром, наблюдающим за чужой драмой.

Так они и простояли в темноте заброшенного дома, среди призраков прошлого, с добрых десять минут.

Вибрация мобильного в кармане Глеба разорвала тишину. Он вздрогнул, достал телефон. Экран осветил его резкое, напряжённое лицо. Глеб прочёл сообщение, и всё в нём вдруг замерло, даже дыхание.

- Что? – прошептала Лилиана, отрываясь от его плеча.

Глеб медленно поднял на неё глаза.

- Макар срочно просит тебя прийти к дому. Он едет.

Она молча кивнул. Он поднял с пола ее вещи, помог одеться.

… Двор их барака был пуст. В окне кухни горел жёлтый свет. Лили остановилась перед калиткой, не в силах сделать шаг.

Глеб стоял сзади, не решаясь ни уйти, ни подойти.

И тогда дверь скрипнула, на пороге появилась мать. Лицо её было серым от бессонной ночи.

- Лиля? Марьяну нашла? – голос её сорвался на надежде, которая была уже издевательством.

Лилиана открыла рот, но звука не последовало.

И в этот момент с улицы, разрывая ночную тишину, послышался нарастающий рёв мотора. На дорогу, разбрызгивая грязь, резко зарулил знакомый полицейский уазик. Он тормознул прямо у их забора.

Дверь распахнулась, из машины вышел Макар. Он поздоровался с Глебом, выдохнул.

Он был без фуражки, лицо как каменная маска профессиональной скорби, которую надевают, чтобы нести самое страшное. Он посмотрел на мать, потом на Лилиану, задержал взгляд на Глебе, стоящем чуть поодаль, и едва заметно нахмурился.

Потом он сделал шаг к матери.

- Зайдемте в дом.

- Макар, где Марьяна?

- Марьяна? – кажется участковый даже оторопел. – Ее нет?

- Нет! Я же тебе звонила!

- Думал вернулась. Но я не о ней приехал вам сказать. Лилиана, заходи в дом.

- Я с тобой, - произнес вдруг Темнов. И Лили согласно кивнула.

Ей было все равно сейчас на хаос и нищету в доме. С ним ей вправду немного спокойней, а остальное уже не важно.

- Если не про Мари речь, то о ком? Батька наш дома, пьет с сыном на кухне.

- И не о них.

Мать замерла, потом медленно, очень медленно, обернулась к Лилиане. В её глазах был немой вопрос, на который уже не было хорошего ответа. Только правда, холодная и безжалостная, которую только что привёз участковый Макар.

- Что такое? – мать начала оседать. – Ульянка, поди?

- Мама! – Лилиана бросилась к ней, подхватив под мышки. – Ну что ты? Вставай?

Глеб и Макар помогли завести грузную хозяйку в дом, усадили на диван в гостиной. С кухни пришли отец и Генрих и загалдели пьяной бранью. Макар для них всегда был как красная тряпка для быков.

- Прошу выслушать. Я приношу вам свои соболезнования, но Ульяна…погибла.

- Что-о-о? А-а-й!

- Что ты несешь, мусор?!

- Как?!

Лилиана, встретившись со взглядом Глеба, вновь разрыдалась, громко, надрывно, падая на колени на пыльный палас, под ледяным, равнодушным светом одинокой лампочки без люстры, и под его пристальным взглядом.

Глеб теперь навсегда останется свидетелем конца её мира.

- Ульяну убили, - шептала она снова и снова, беззвучно рыдая.

Глеб, не стесняясь уже, прижимал ее к себе, как мог утешал.

Мать же приводил в чувства Макар.

Отец и Генрих нашли лишний повод выпить – за упокой почившей дочери и сестры.

А потом наступил провал.

Лилиана не помнила этих суток.

Слезы, горе, слезы.

И Марьяна не приходила.

И Ульяну уже не вернуть.

Она, красавица и умница, студентка, оказалась, по правде, уже отчисленной, а занималась не познаниями медицины, а сексом. За деньги. Только не на трассе, как Мари, а в городе с извращенцами.

Один из них ее задушил.

И новость о том разлетелась по всему Санкт-Петербургу – новостные заголовки были одна страшнее другой:

Эскортница получила свое, и всё в таком духе.

Лилиана была шокирована. Раздавлена. Почти убита.

***

Чёрная юбка, доставшаяся от Марьяны, сидела мешковато.

Чёрный свитер, купленный на рынке за триста рублей, кололся.

Чёрные колготки сползали.

Лилиана стояла у раскрытой могилы и думала о том, как нелепо и гадко всё это чёрное на ней, будто она рядится в чуждый траур, в чужую смерть. Потому что её собственное горе было не чёрным. Оно было серым, как пепел, и липким, как болотная грязь. Оно не кричало, а шептало в душе, мешая дышать.

Похороны были тихими.

Тело Ульяны привезли в закрытом гробу ввиду обстоятельств.

Эти обстоятельства висели в воздухе гуще ладана.

Их не произносили вслух, но они читались в каждом опущенном взгляде соседей, в каждом сдавленном «соболезную» от родственников, которых не видели годами.

Священник бормотал что-то о грехе и покаянии, о милосердии Божьем к заблудшим овцам. Мать, стоявшая рядом с Лилианой, дрожала мелкой, беспрерывной дрожью. Она не плакала. Она, казалось, окаменела с того момента, как Макар произнёс слово «опознание». Её лицо было маской из воска, на которой застыло одно выражение: тупого, животного непонимания.

Когда гроб начали опускать, кто-то сзади громко, смачно шмыгнул носом и пробормотал: - Шлюха. На кого пошла. Я всегда говорил…

Лилиана резко обернулась.

Это была тётка из соседнего барака, что всегда заискивающе улыбалась Ульяне, когда та привозила гостинцы. Теперь на её лице было праведное отвращение.

Глеб, стоявший поодаль, в чёрном пальто и тёмных очках, тоже повернул голову в сторону голоса. Его лицо было непроницаемым, но рука, лежавшая в кармане, сжалась в кулак.

После похорон, в их душной, прокуренной кухне, собрались «почтить память». Пили дешёвый портвейн и говорили о жизни. О том, какая Ульяна была умница в школе. Какой перспективной. И как жаль, что город её сгубил. Напрямую никто не говорил.