- Позволь, - сказал он не вопросом, а тихим утверждением.

Она замерла, не в силах пошевелиться, пока его пальцы, бережные и медленные, накидывали на нее пиджак.

Ткань хранила тепло его тела и его запах. От его мужского умопомрачительного запаха у нее даже закружилась голова.

- Так лучше? – спросил он, его руки еще на секунду задержались на ее плечах.

Лилиана могла только кивнуть, боясь, что если откроет рот, то выдаст все, что творилось у нее внутри.

Они дошли до ее покосившегося забора. Стыдно, конечно, но он уже был здесь и всё видел.

Желтый свет из окна кухни падал на тропинку, освещая унылую реальность, которая ждала ее за дверью.

Лилиана замерла, не желая переступать эту грань, но вот уже и калитка. Убогая, скрипучая, символ всей ее серой жизни.

Она остановилась, повернулась к нему, чувствуя, как щеки пылают.

- Спасибо, что проводил, - прошептала, с неохотой снимая пиджак.

- Не стоит благодарности, - его пальцы снова ненадолго коснулись ее руки. Легко, как перышко, но этого было достаточно, чтобы ее сердце сделало сальто в груди. – Сегодня ты была удивительной. Такой настоящей. Я давно не работал с кем-то настолько органичным.

От этих слов стало тепло и щекотно внутри. Знаменитый режиссер, видевший самых красивых актрис, хвалил ее. Обычную девчонку из провинции.

- Я просто делала то, что ты говорил, - пожала она плечами, стараясь казаться скромной, хотя внутри всё пело от счастья.

- Нет, - он возразил. – Ты чувствовала. Это бесценно. Этому нельзя научить. Это либо есть, либо этого нет.

Он сделал небольшой шаг назад, давая ей пространство, но его взгляд по-прежнему держал ее, не отпуская.

- Я позвоню тебе завтра, - сказал он, и в его голосе прозвучала неуверенность, которую она услышала впервые.

Знаменитый Глеб, казалось, искал слова.

- Если ты после того, что было, не против продолжить.

Если ты не против .

Он давал ей выбор.

Лилиана почувствовала, как по ее лицу расплывается широкая, сияющая, совершенно дурацкая улыбка, которую она уже не могла сдержать.

- Я не против, - прошептала она. – Я буду ждать. Нам же нужно узнать тайну хоть одной девушки.

Он кивнул, и в его глазах вспыхнуло облегчение.

- Тогда до завтра, Лилиана.

- До завтра, Глеб.

Он постоял еще мгновение, словно хотел что-то сказать или сделать, но лишь еще раз улыбнулся ей, а потом развернулся и пошел.

Лилиана смотрела ему вслед, пока его высокая фигура не растворилась в тумане, а звук его шагов не затих вдали. Только тогда она зашла в дом, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, прижимая ладони к горящим щекам.

Она все еще чувствовала его тепло на своей коже, бережное прикосновение его пальцев и тот взгляд, полный восхищения. Они не целовались. Ничего такого не случилось. Но в воздухе по ощущениям как будто бы висел поцелуй, невысказанный, но уже обещанный.

И от этого щемящего, сладкого ожидания следующего дня у нее перехватывало дыхание.

Дверь скрипнула, словно предупреждая о вторжении в ее хрупкий, только что рожденный мир.

- Ну, наконец-то! – проронила мама, выходя из комнаты. – Я уж думала, ты и вовсе ночевать там останешься! Где ты пропадала? Что вы там делали до самой ночи? Ни тебя, ни Марьяны, не знала, что думать!

- Сестры нет?

- Нет! Опять где-то лазит! И ведь опасно тут стало, а ей все равно. Да явится скоро! Ну а ты что делала? Как он? Как все прошло?

Лилиана почувствовала, как по щекам разливается предательский румянец. Она опустила голову, делая вид, что занята обувью, лишь бы не встречаться с материнским взглядом.

- В архиве… - прошептала она. – Сидели в архиве. Работали.

- Столько часов в архиве? – фыркнула мать. – Не верю я! Он же знаменитый, этот твой режиссер. Наверняка повез куда-нибудь в ресторан, ужинать? Признавайся!

- Да где у нас тут рестораны, мама?! - Лили нарочито громко фыркнула. – Нет таких. Но в столовке были, права ты. Тетя Зина на кассе чуть с ума не сошла! Теперь год обсуждать меня с ним будут!

- Сплетни! – выдохнула мать, покачав головой. – Ну иди спи, а я Марьяну подожду.

- Ладно, - выдохнула Лилиана. В другой раз она бы сама подождала сестру, ведь Макар запретил выходить из дома, но сейчас мысли предали сестру и мать, они вращались лишь вокруг Темнова. Глеб…

Перед глазами Лилианы снова всплыл его образ. Не обед, а сумеречные улицы, его профиль в свете фонаря, его пальцы, поправляющие камеру, и этот взгляд…

Этот взгляд, который видел не ее потрепанный свитер и старые джинсы, а её внутри, что-то, чего не видела даже она сама.

Она захлопнула за собой дверь, отгораживаясь от тяжкого груза реальности. Здесь, в маленькой комнатке, пахло ее духами и старыми книгами. Здесь не было ни его запаха, ни магического света заката.

Сердце все еще бешено колотилось. Она прислонилась к двери, закрыла глаза и позволила себе наконец вспомнить. Не его слова о пропавших девушках, а его улыбку. Ту, редкую, не режиссерскую, а настоящую. Теплую. И его голос, тихий, когда он сказал: Ты была удивительной.

Она оттолкнулась от двери и, почти не дыша, схватила телефон. Пальцы дрожали, когда она вбивала в поиск его имя.

Мир взорвался сотнями фотографий.

Он на красной дорожке, в черном смокинге, улыбающийся и недосягаемый.

Он на съемочной площадке, с камерой в руках, с сосредоточенным и строгим лицом. Бесчисленные интервью в глянцевых журналах.

Она проглатывала одно интервью за другим, впитывая каждое слово. Он говорил об искусстве как о дыхании, о том, что единственная правда - это эмоция. И она понимала это. Она чувствовала это сегодня, когда он смотрел на нее через объектив.

Она листала фотографии, останавливаясь на тех, где он был не при параде. Улыбался, щурился от солнца, пил кофе. Она вглядывалась в эти кадры, пытаясь найти того мужчину, который смотрел на нее сегодня таким мягким, понимающим взглядом.

И нашла. В одном из старых интервью он сказал:

- Настоящая красота не в идеальных чертах, а в истории, которая живет в глазах человека.

Слова будто обожгли ее.

Он увидел в ее глазах историю.

Ее историю.

Историю этого места.

И теперь она хотела бы узнать до конца историю их – ее и Глеба.

Лилиана отложила телефон и подошла к окну, глядя на темные, безжизненные улицы своего поселка. Но теперь они виделись ей иначе. Не как место тоски и безысходности, а как место, полное тайн. И ее собственная жизнь, серая и унылая, вдруг обрела новый, волнующий смысл.

Умывшись и раздевшись, Лилиана легла в кровать и укрылась одеялом с головой, словно пытаясь сохранить внутри себя последние крупицы этого волшебства. За стеной ворчала мать, за окном выл ветер, а в ее сердце, тихо и неизбежно, как первая весенняя капель, рождалось новое, щемящее и прекрасное чувство.

Она даже боялась произнести его название вслух.

Но оно было там.

Яркое, как вспышка его камеры, и теплое, как его пиджак на ее шее.

Господи, неужели Ульяна права? Любовь нечаянно нагрянет…

На следующий день Глеб позвонил на рассвете. Голос в трубке был густым, лишенным светских интонаций, как будто они расстались не несколько часов назад, а только что.

- Доброе утро? Как ты? Готова продолжить?

- Доброе, да.

- Тогда собирайся. Я за тобой заеду через двадцать минут.

Он не спрашивал, хочет ли она, может ли она. Он констатировал факт.

И Лилиана, все еще находящаяся под гипнозом вчерашнего, молча кивнула, словно он мог это видеть, и бросилась собираться.

Он привез ее на самую окраину поселка, к дому, который, казалось, не просто заброшен, а умер и начал медленно разлагаться. Сруб почернел от времени и влаги, крыша просела, окна зияли пустыми глазницами, часть из которых была заколочена гнилыми досками.

- Заходи, - позвал Глеб, распахивая скрипучую калитку. – Этот дом с историей. И на ней мы остановимся подробней.