Мать молчала.

Она сидела на своём стуле у печки и смотрела в одну точку на линолеуме, будто пыталась разглядеть там ответ. Её гордая, строгая маска «матери-страдалицы» треснула, её надежда рухнула. И вместе с ней рухнул последний внутренний стержень.

Отец напился в стельку ещё до кладбища и сейчас храпел в соседней комнате. Генрих похаживал по кухне, наливая себе и гостям, и в его глазах читалось странное, похабное оживление. Смерть сестры, скандал, это было событие. Интересное.

Лилиана выскользнула на крыльцо.

Она достала смятую пачку сигарет, что стащила утром у Генриха, и с дрожащими руками попыталась прикурить. Не получалось.

- Давай я.

Глеб взял у неё из рук зажигалку. Чиркнул.

Пламя осветило её бледное, осунувшееся за эти дни лицо. Она затянулась и закашлялась. Дым обжёг горло, но это было хоть какое-то чувство.

Он стоял рядом, прислонившись к стене. Молчал.

- Зачем ты здесь? – наконец спросила она, не глядя на него. – Материал собрал? Сцены горя, лицемерные соболезнования… отличный кадр.

- Не собирал, — тихо сказал он. – даже не думал об этом. Я здесь, чтобы тебя поддержать.

Она фыркнула, не веря.

- Лили, - он повернулся к ней.

Его глаза были усталыми, с тёмными кругами.

Знаменитый актёр Глеб Темнов курил на крыльце покосившегося барака после похорон проститутки.

Сюрреализм ситуации бил по мозгам сильнее портвейна.

- Я хотел сказать… я могу тебя вытащить. Отсюда. Сейчас. У меня в Москве квартира, связи. Ты можешь учиться, жить… не так.

Она медленно выдохнула дым.

- На каких условиях? – её голос был плоским. – Стать твоей содержанкой? Ещё одной Ульяной, только подороже?

Он вздрогнул, словно она его ударила.

- Это несправедливо.

- А что справедливо? – она посмотрела в его глаза. В её глазах горел холодный, яростный огонь. – Ты приехал, всколыхнул это болото, заставил меня смотреть на него твоими глазами, а теперь предлагаешь сбежать? Оставить мать с её восковым лицом? Младшего брата, который орёт по ночам? Марьяну, которую, может, ещё найти можно? Это твой режиссёрский ход? Героиня выбирает спасение?

- Я предлагаю тебе шанс выжить! Ты здесь сгинешь! Как они все!

- Может быть, - Лили бросила окурок в лужу. Он зашипел. – Но если я сгину, то буду знать, за что, а не сбегу, притворившись, что не вижу грязи.

Он долго смотрел на неё, а потом кивнул, будто принял какое-то решение.

- Хорошо. Я остаюсь ещё на неделю. Досниму, что нужно. Если передумаешь, то ты знаешь, где меня найти.

Он развернулся и пошёл к своему чёрному внедорожнику, припаркованному в конце улицы.

Лилиана осталась стоять.

Дрожь внутри не утихала от злости, направленной на всё: на этот посёлок, на сплетников, на отца с братом, на Глеба с его спасительными жестами, на мир, который убивает Ульяну, на маньяка, который, как тень, бродит где-то рядом, пока она хоронит одну сестру и не может найти другую.

Из дома донёсся голос матери:

- Лиля… Лиля, иди сюда.

Лилиана закрыла глаза на секунду, а потом повернулась и зашла в дом. В кухне гости, навеселе, уже перешли на воспоминания похабнее. Про Ульяну, про её наряды, про то, «откуда у студентки деньги на такси».

Мать сидела всё там же.

Лилиана подошла к столу, взяла первую попавшуюся пол-литровую бутылку из-под портвейна и со всей силы швырнула её об стену рядом с головой самого разговорчивого дядьки, дальнего родственника.

Стекло брызнуло фонтаном, тёмно-бордовая жидкость заляпала обои.

В кухне воцарилась мёртвая тишина.

- Всем на выход. Сейчас же! И чтобы я больше никого из вас здесь не видела. Никогда!

Они зашевелились, заворчали, но под её взглядом стали поспешно собираться. Через пять минут кухня опустела.

Лилиана не знала, как найти Марьяну.

Не знала, как жить с правдой об Ульяне.

Не знала, что делать с отцом, с братом, с этой тоской.

Но она знала одно: никаких побегов, никаких иллюзий.

Она останется. И будет смотреть этому аду в лицо.

***

Дни после похорон слились в одно серое, тягучее месиво. Время в доме Смирновых будто остановилось, застыв между шоком и ожиданием нового удара. Марьяну никто не видел. Прошёл слух, что видели её на трассе под Владимиром, то ли работала, то ли уехала с кем-то. Другой слух, более страшный, шептали у сельсовета: а что, если она следующая? Ведь маньяк ещё не пойман.

Мать перестала вставать с постели. Она лежала, отвернувшись к стене, и тихо пила валерьянку из пузырька, который принёс фельдшер. Её мир, и так хрупкий, рассыпался окончательно. В нём не осталось ни гордой дочери-отличницы, ни бойкой, хоть и позорной, Марьяны. Осталась только Лилиана, странная, замкнутая, с горящими глазами, в которых читалась опасная решимость.

Глеб не появлялся.

Лили видела его чёрный внедорожник у ДК, иногда в поле у лесополосы с камерой. Он доснимал. Работал. Их последний разговор на крыльце повис между ними неразрешённым аккордом. Она не злилась на него теперь. Он стал частью пейзажа её катастрофы, дорогим, чужим, но неизбежным, как дождь осенью.

Однажды утром, когда Лили мыла полы в коридоре, скрипнула калитка. Во двор, хмурый и невыспавшийся, зашёл Макар. Он выглядел ещё более помятым, чем обычно.

- Смирнова, - кивнул он ей, снимая фуражку и проводя рукой по коротко стриженной голове. – Как мать?

- Жива, - коротко бросила Лили, выжимая тряпку в ведро с грязной водой.

Макар помялся на месте, разглядывая покосившийся сарай.

- Выезжаем на новое место, опять тело нашли. Не твоей, - поспешно добавил он, увидев, как она замерла. – Девушка из соседнего района, похожий почерк, - он тяжко вздохнул. – Мне нужна пара лишних рук: охранять периметр, пока группа работает. Народу не хватает, все на двух убийствах.

Лилиана выпрямилась. Вода с тряпки капала на пол.

- Но я не полицейская.

- Знаю, но ты же в медицинском учишься. Видала кровь? Видала мёртвых?

Она вспомнила Ульяну в гробу: накрашенную, чужую. Вспомнила тело Олеськи у болота, о котором рассказывала Марьяна.

- Видала.

- Тогда собирайся. Через десять минут едем.

Лилиана никого не предупредила. Накинула старый тёмный пуховик Марьяны, натянула сапоги и вышла.

Место было ещё более глухим, чем то, где нашли Олеську.

Старая, заброшенная ферма на окраине соседнего посёлка: развалины кирпичного коровника, запах плесени и разложения.

На месте уже стояли две машины. Полицейские о чём-то тихо говорили, а у самого входа в полуразрушенное здание, работала женщина.

Ирина Викторовна, судмедэксперт, как из разговоров поняла Лилиана.

Сотрудница бюро экспертизы была в таком сером комбинезоне. На голове капюшон. На руках плотные синие перчатки. Она склонилась над телом. Работала молча, сосредоточенно, изредка что-то диктуя помощнику, который записывал в блокнот.

Макар указал Лилиане на край ленты.

- Стоишь здесь. Никого не пускать. Особенно любопытных деревенских. Если что, свисти, кричи, ругайся.

Он ушёл к операм.

Лили осталась одна.

Он взгляд был прикован к Ирине Викторовне.

Та работала с чудовищным, почти пугающим спокойствием. Её движения были плавными, лишёнными суеты. Она не брезговала, не боялась, не морщилась от запаха, который уже начинал доноситься и сюда. Она изучала. Измеряла линейкой странные ссадины на ноге. Аккуратно, пинцетом, извлекала что-то из спутанных волос и клала в маленький пакетик, подписав его маркером. Потом приподняла руку трупа, внимательно осмотрела запястье, ногти.

Лилиана смотрела, забыв о холоде, о мрачном небе, обо всём. Это был не хаос смерти, который она видела раньше. Это был порядок. Строгий, безжалостный, но порядок. Смерть здесь была не концом, а текстом. Запутанным, ужасным текстом, но его можно было прочесть. И Ирина Викторовна читала его. Буква за буквой. След за следом.

Температура трупа, степень окоченения, характер повреждений, почва под ногтями, микрочастицы на одежде. Каждый факт был кирпичиком. Из них можно было построить стену правды. И обрушить её на голову того, кто это сделал.