Снова посмотрела на него, облизывая губы.

Звезда. Притягательная и недосягаемая.

В старости будет что вспомнить.

- Все эти загадочные дела, колорит этого места… И впервые мне хочется снять не кино для развлечения с попкорном в кинотеатре, рассчитанное на массового зрителя, а документальный фильм, основанный на реальных событиях.

- Только потом удали мои фото, как напишешь историю для сьемок. – Хмыкнула Лили, вытирая пальцы салфеткой.

- Всенепременно, не переживай. – Его губы тронула улыбка. Он решительно поднялся, протягивай ей руку.

Лили ухватилась за его ладонь и на мгновение они замерли, изучая друг друга глазами. Она почувствовала легкое касание его большого пальца по внутренней стороне ее запястья, намеренное, едва заметное движение, от которого по всему телу пробежали мурашки.

Он тоже почувствовал ее дрожь, и его взгляд стал еще темнее, еще сосредоточеннее.

Кассирша прокашлялась, привлекая внимание и разбивая эту идиллию.

- Можно автограф?

Лили выдохнула и торопливо вышла на улицу, пока Глеб делал местных женщин счастливыми.

Ее пальцы дрожали. А губы горели, свербели, и она остервенело провела по ним ладонью. Еще и еще.

А потом они продолжили путь и перемещались от одного дома к другому.

Глеб рассказывал короткие, отрывистые истории, оживляя призраков прошлого. И Лилиану повергало в шок от того, насколько сильно он осведомлен. Какие подробности, какие факты он знает.

- Дом Ольги Зайцевой: ушла из дома после ссоры с матерью и не вернулась. Говорят, у нее был темперамент, она искала острых ощущений… Покажи мне этот огонь, Лилиана.

- Что? Как?

- Замри у калитки. Смотри на меня. Смелее! Еще! Раздень меня взглядом!

Лили вспыхнула, опаленная стыдом.

Но она посмотрела так, что он улыбнулся и щёлкнул камерой. Его глаза блестели, а она облизывала пересохшие губы.

- Еще, Лили! Оля была та еще оторва судя по показаниям! Покажи мне ее!

Лилиана смотрела на него, внезапно представляя, как его руки скользят под ее кофтой, и почувствовала, как между ног становится горячо.

Ее дыхание участилось.

Глеб щелкнул камерой.

Его рука, держащая аппарат, была чуть напряжена.

Он видел все - и ее стыд, и ее возбуждение. И это возбуждало его самого.

- Дом сестер Комаровых: поехали на танцы в соседнее село и исчезли. Они хотели веселья, внимания, прикосновений… Лили, обернись через плечо, сделай взгляд томным, как будто приглашающим.

- Но я не умею так, - краска стыда вновь легла на лицо.

Глеб дернул плечами.

- Как ты смотришь на своего парня? Представь на моем месте его?

- У меня нет парня…

- Но тебе же кто-то нравится?

Ты. Кажется, ты.

Но Лилиана выдохнула:

- Я постараюсь.

Она обернулась, томно прикрыв глаза, и увидела, как он замер. Как его взгляд упал на ее бедра, плотно обтянутые джинсами.

Он сглотнул.

- Мне нравится, продолжай…

Глеб снимал без остановки, и с каждым кадром границы между игрой и реальностью стирались. Когда он просил ее дотронуться до ствола березы, она почувствовала, как ее тело вспоминает прикосновение его руки. Когда он говорил «закрой глаза», она видела за веками не призраков прошлого, а его близко, так близко.

С каждой новой точкой Лилиана погружалась в эту атмосферу все глубже. Она вживалась в роли, ее позы становились менее скованными, более выразительными и местами даже откровенными.

Она ловила себя на том, что действительно пытается представить, что чувствовали эти девушки, куда они могли пойти, что с ними случилось; что она ощущает их неутоленные желания, их жажду жизни и любви, которая, возможно, и сгубила их.

И она ощущает себя одной из них!

Глеб снимал и снимал.

Он заставлял ее идти по пустынному переулку, оглядываться через плечо с таким выражением, будто она зовет за собой любовника, замирать у старого колодца, касаясь края холодного камня с такой нежностью, словно это была мужская щека. Он ловил отблески заходящего солнца в ее волосах, тень от ресниц на щеках, нервный изгиб губ.

- Прекрасно, - бормотал он иногда, и в его голосе слышалось не только профессиональное удовлетворение, но и личное. – Иди сюда, к этим березам, дотронься до ствола, закрой глаза. Представь, что ты оставляешь здесь последний след после свидания с любовником.

- Но…

- Представь, Лили, просто представь.

Лилиана выполняла его просьбы, и ее собственное дыхание сбивалось, в груди теснился жаркий ком.

Его внимание, сфокусированное на ней целиком и полностью, было опьяняющим.

Глеб не просто смотрел на нее, он изучал и впитывал. И она ловила его взгляд, когда он отрывался от камеры, и видела в нем тот же самый огонь, что начинал разгораться и в ней. Это была странная, почти мистическая связь, рожденная из общего напряжения, из этой игры в пропавших девушек и известного режиссера.

Спустя час они оказались на заброшенной детской площадке. Качели с протяжным скрипом раскачивались на ветру, словно призраки. Ржавые каркасы горок уходили в темнеющее, багрово-лиловое небо. Сумерки сгущались, окрашивая мир в цвета тайны.

- Здесь пропала Катя Игнатьева, - тихо сказал Глеб, опуская камеру. – Ей было восемнадцать и по словам бабушки она любила здесь читать. – Можешь сесть на лавочку у качелей и распустить волосы?

Лилиана подчинилась.

Она села на холодное, шершавое дерево. Ее пальцы дрожали, когда она дотронулась до резинки, стягивающей волосы. Шелковистая тяжесть прядей упала ей на плечи и спину. В сгущающихся сумерках этот жест казался невероятно интимным.

Она посмотрела на него. Воздух между ними застыл.

Глеб замер. Камера опустилась. Он смотрел на нее, и его дыхание тоже сбилось. Он видел, как трепещет ее горло, как влажным блеском горят губы. Ему снова пришлось сглотнуть, чтобы прочистить пересохшее горло. Она чертовски прекрасна, - пронеслось в голове, и он почувствовал, как плотнеют джинсы в районе ширинки.

Он сделал несколько кадров почти на автомате, не отрывая от нее глаз.

Лилиана же перевела дыхание. Облизнула губы. Она тонула в его глазах, в этом запретном возбуждении, в стыдном, влажном тепле между ног. И на мгновение поймала себя на мысли, что хотела бы чего-то большего, чем просто его взгляды…

Бред!

Она даже мотнула головой, прогоняя непристойные мысли.

Глеб сглотнул, его кадык дернулся, а потом все-таки сделал несколько кадров.

Вспышка. Ее выдох.

Еще одна. Ее вздох.

Снова. И он смотрит на нее, переводя дыхание.

- Ты потрясающая! – его хриплы голос царапает, и она содрогается непонятной дрожью. Цепляется пальцами за край качели, прикусывает губы, снова позируя.

Дыхание словно она тонет.

В этих сумерках.

В его глазах.

Стыдно признаться – в желаниях!

Ночь уже окутала поселок, делая очертания домов безликими и расплывчатыми. Белесый туман клубился по разбитой дороге. А они смотрели друг на друга и между ними искрился воздух.

- На сегодня достаточно, - выдохнул он, протягивая руку и помогая ей подняться, и намеренно задержал ее ладонь в своей на секунду дольше необходимого. – Я тебя провожу.

Он не отпускал ее руку всю дорогу до дома. И она не пыталась ее высвободить.

Он проводил ее до самой калитки.

Дорога заняла всего пятнадцать минут, но Лилиане показалось, что они пролетели мгновение и длились целую вечность одновременно. Они шли почти в полной тишине, но это молчание было наполнено таким напряжением, что воздух, казалось, звенел.

Сумерки сгущались, окрашивая небо в нежные сиреневые и персиковые тона. Где-то вдарил вечерний холодок, и Лилиана непроизвольно ежась, перекрестила на груди руки.

- Замерзла? – его голос прозвучал тихо, нарушая заговор молчания.

- Немного, - ответила она, и это была чистая правда. Но дрожала она конечно же не только от холода.

Он снял свой дорогой пиджак.