Его член прижимается к моему входу. Я влажная и готовая для него после безжалостного оргазма, который он выжал из моего тела.

Он делает паузу, хмуря брови. — У меня нет презерватива.

— Я доверяю тебе, — обещаю я.

Об этом побеспокоимся позже. Прямо сейчас он нужен мне внутри больше, чем следующий вдох.

С моим обетом доверия он входит в меня одним быстрым толчком. Я вскрикиваю от шокирующего проникновения, и он замирает, впиваясь пальцами в мою кожу.

— Я в порядке, — уверяю я его. — Все хорошо. Так хорошо. Не останавливайся.

Мы идеально подходим друг другу, его огромный член растягивает меня почти до боли своими глубочайшими толчками. Я помню первый раз, когда у нас был секс, когда он убедился, что я расслаблена и готова удовлетворить его. Тогда он тоже был безжалостен к моему телу, но он обеспечил мне удовольствие. Мне было так приятно, что я молила о пощаде.

Я содрогаюсь от горько-сладких воспоминаний. Мужчина, трахающий меня с такой страстью сейчас, — тот же самый человек. То, как он обнимает меня, укрывает, осталось прежним. Тогда я не знала Дэйна до конца, но это не изменилось.

Наша химия сильна, как никогда.

С каждым резким толчком удовольствие нарастает в моей сердцевине. Мои ногти впиваются в его плечи, и он издает первобытный рык. Его зубы прикусывают мою нижнюю губу в наказание, но я вцепляюсь в него сильнее.

— Эбигейл!

Я думаю, это должно было быть предупреждением, но вышло как дикий рев.

Звук распадающегося для меня Дэйна толкает меня к вершине. Дождь брызгает на мое запрокинутое лицо, когда я кричу от облегчения. Он трахает меня сильнее, его губы обнажаются, как у зверя, когда он сопротивляется собственному оргазму, чтобы я могла достичь завершения.

Когда он больше не может этого выносить, он вырывается, и горячая сперма заливает мой живот и бедра. Дождь немедленно начинает смывать ее, стирая его отметину. Эта потеря вырывает тихий стон из моей груди.

Он обхватывает ладонями мою щеку и изучает мое лицо, как будто я его величайшее сокровище. — С тобой все в порядке?

— Да, — обещаю я, кладя свою руку поверх его, чтобы привязать его ко мне. — Ты не причинил мне боли.

И теперь я уверена, что он никогда этого не сделает.

Дэйн

Две недели спустя

Мне с трудом верится, что Эбигейл охотно спит в моей постели и каждую ночь принимает меня в свое тело. Всего несколько недель назад это казалось невозможным. После аварии, когда она так отчаянно пыталась сбежать от меня, я был полон решимости удержать ее. Но я не был уверен, отдастся ли она мне когда-нибудь снова.

Моя милая, сострадательная Эбигейл все еще хочет меня. Сдаться ее заставило не мое господство над ее телом, а моя уязвимость. Грубая честность.

Я отвечу на любой вопрос, который она мне задаст, если это будет означать большую близость с женщиной, которая для меня все.

Ее противозачаточный укол уже должен подействовать, так что мне больше не придется прибегать к мерам предосторожности в виде презервативов. Ощущение ее мокрой киски, сжимающей мой член, когда я овладел ею под дождем, было самым изысканным экстазом в моей жизни.

Она не спросила, где я сделал укол, а я решил не рассказывать ей об этом. Я думаю, мы оба избегаем сложных тем.

Нравится тот факт, что я не позволю ей бросить меня. Я не буду рисковать, чтобы она побежала к водителю просить их о помощи.

Она, кажется, полностью поглощена своей работой, каждый день часами запираясь в своей студии. Было нетрудно сделать снимок, пока она рисовала. У меня есть необходимая профессиональная документация, чтобы получить то, что я хотел. Договоренность была достаточно простой.

И это того стоит, когда я смогу трахнуть ее без презерватива, разделяющего нас.

С того дня под дождем мы не занимались ничем, кроме слегка грубого секса, но я знаю, что ей нужно большее. Я беспокоюсь, что она не готова принять мрачные вещи, которые нравятся нам обоим, но я могу сказать, что она не полностью удовлетворена. Я видел Эбигейл, когда она была совершенно измотана и пресыщена, и я полон решимости снова сделать ее такой же счастливой.

У меня есть план, как вернуть ее тьму на поверхность, но с этим придется подождать до завтра.

Что бы ни случилось, я больше не буду принуждать ее. Она вернет свое стоп-слово, и я буду его соблюдать.

Я сделаю все, чтобы сохранить ее доверие.

— Дэйн?

Я без колебаний мчусь к ее студии. Она не звучит расстроенной, но я не могу избавиться от чувства нервозности, когда она исчезает из поля моего зрения. После крушения...

Я стряхиваю с себя кровавые воспоминания и сосредотачиваюсь на ее солнечной улыбке.

— Я в порядке, — обещает она, читая беспокойство на моем лице. — Я хочу тебе кое-что показать.

Она отступает назад, приглашая меня в свое личное убежище.

На мгновение я колеблюсь. В последний раз, когда она показывала мне что-то в своей студии, это был ее ужасающий автопортрет. Та конфронтация разорвала меня на части. Эти последние две недели вместе были такими удивительно легкими. Я не хочу проходить через еще один подобный трудный разговор.

— Не волнуйся, — успокаивает она. — Ничего страшного. Что ж, я надеюсь, ты думаешь, что они хорошие. Я действительно усердно работала и чувствую такое вдохновение. Но в них нет ничего особенного. Хотя они мне нравятся. Что ты думаешь?

Она отступает назад, показывая три маленькие картины импрессионистов. Один все еще стоит на мольберте, а два других прислонены к стене по обе стороны от него.

— Эбигейл, — выдыхаю я.

— Я знаю, что это не шедевры или что-то в этом роде, — она спешит преуменьшить значение своего искусства. — Но здесь так красиво, и я хотела попытаться запечатлеть это. Они глупые. Я не планирую вставлять их в рамки или что-то в этом роде. Они только для меня. Но я хотела показать тебе.

— Эбигейл. — На этот раз ее имя тихо прерывает разговор. Она что-то бормочет, потому что беспокоится о моей реакции, но я теряю дар речи.

Я смотрю на картины, и что-то сжимает мне грудь.

На стене слева от мольберта изображен вид на нашу оранжерею — вероятно, она впервые увидела Йоркширские долины из кухни.

На картине справа крупным планом изображена серая каменная стена. Она запечатлела тусклый блеск от дождя, и широкая мужская рука прислонена к стене. На тыльной стороне ладони выступают толстые вены, а кончики пальцев изгибаются, как будто цепляются за камень в поисках опоры.

Это моя рука. Когда я собрался с духом после того, как трахнул ее у стены в разрушенном сарае.

Третья картина дольше всего привлекает мое внимание. Это сцена из сарая, та самая, которую она так красноречиво описала глазами художника. Но ракурс немного другой. Холмистые, залитые солнцем холмы те же, что и голубая река и сверкающее озеро.

Меня завораживают две фигуры на переднем плане. Они повернуты спиной к зрителю, но высокий мужчина с темными волосами обнимает женщину поменьше ростом. Она едва видна — единственный намек на то, что она там, — это идеальный фиолетовый локон, намотанный на его палец.

Они выглядят так, словно им там самое место.

Как будто это мой дом.

— Что случилось? — спрашивает она. — Я что-то неправильно поняла?

Я качаю головой, с трудом подбирая слова.

— Это не я, — наконец выдавливаю я, указывая на мужчину на центральной картине.

— Что? — она окидывает свою работу критическим взглядом. — С твоей рукой что-то не так. Я знаю. Я работала над этим несколько дней, но это просто не...

— Твое искусство безупречно, — уверяю я ее. — Но я не такой.… Это не мой дом. Я не хочу, чтобы так было.

Ее губы приоткрываются, а глаза на мгновение сияют, прежде чем она быстро моргает. — Я не хотела тебя расстраивать. Я уберу это.

Черт. Я говорю неправильные вещи, когда она делает себя уязвимой, делясь со мной своей работой.