Дверь скрипнула, и в кабинет вошёл Иван Иванович Ползунов. На нём — суконный камзол, слегка запылённый дорожной грязью, под мышкой — свёрнутые в трубку чертежи.

— Модест Петрович, — произнёс он, снимая шляпу и отряхивая её от водяных капель, — день нынче ветреный.

Рум, сидевший у окна за разбором рецептов, поднял голову. Его тонкие пальцы замерли над пергаментом. Очки в тонкой металлической оправе сползли на кончик носа.

— Иван Иванович, рад вас видеть. Хочу вновь поблагодарить за такой отличный кабинет! Да вы присаживайтесь, присаживайтесь… — он указал на кресло у стола, — Чаю?

— Не откажусь, — Ползунов опустился в кресло и расстегнул верхнюю пуговицу камзола. — Времени в обрез — завтра выезжаю на Змеевский рудник. Переговорил с Бэром и сказал ему, что моя поездка на рудник просто необходима.

Рум кивнул, позвонил в маленький колокольчик. Через минуту появилась санитарка с подносом: фарфоровый чайник, две чашки, сахар в хрустальной вазочке, сушёные ягоды на блюдечке.

Когда женщина вышла, Рум разлил чай, пододвинул чашку гостю.

— Итак, на следующей неделе отправляетесь в столицу? — спросил он, пристально глядя на Ползунова.

— Именно, — Ползунов сделал глоток и поставил чашку. — Повезу чертежи, расчёты, сметы. Вот, взгляните, — он развернул на столе свитки. — «Сметы на строительство плавильных печей при Барнаульском заводе». Если удастся убедить Сенат, мы сможем не просто увеличить выплавку меди — мы изменим сам принцип работы завода.

Рум склонился над бумагами. Его взгляд скользил по колонкам цифр, схемам, пометкам на полях. Он молча кивал, время от времени задавая уточняющие вопросы.

— Впечатляет, — наконец произнёс он. — Но вы знаете, какие ветра дуют в коридорах власти. Не все рады новшествам.

— Знаю, — Ползунов сжал кулаки. — Но молчать нельзя. Змеевский рудник рано или поздно истощится, старые печи работают сейчас на износ. Если не внедрить новые машины по всему заводскому производству, через пять лет нам нечего будет отправлять в казну.

Он провёл пальцем по чертежу, где были изображены гигантские меха, соединённые с паровым двигателем.

— Это же не просто печи, Модест Петрович, это будущее Алтая, а то и всей Сибири, да уральской промышленности в придачу. Мы сможем сократить число рабочих в шахтах, уменьшить риски обвалов, повысить качество металла.

Рум кивнул, но в его глазах читалась тревога.

— А что скажет полковник Жаботинский? Вы же знаете, он не любит, когда его игнорируют. Вот и на открытии богадельни его не было…

— А что, кстати, с ним случилось?

— Да сказался больным, но я ходил и делал осмотр — просто отвратительное состояние характера — вот мой диагноз.

Ползунов усмехнулся.

— Что ж… Полковник Жаботинский карьерист, теперь нам это стало окончательно понятно, а любой указ Сената для него лишь повод искать своей выгоды… Такое впечатление, что он видит в каждом нововведении угрозу своему спокойствию или карьерному благополучию… Да вот ещё протопоп Заведенский… — Ползунов помолчал. — Тот и вовсе считает, что машины — от лукавого.

— О, Анемподист Антонович, — вздохнул Рум, помешивая чай ложечкой. — Он и микроскоп назвал «бесовским стеклом». Но дело не в них. Дело в том, что ваши идеи… они слишком смелы. Власть боится того, что не сможет контролировать.

В комнате повисла тишина. За окном скрипнули колёса проезжающей телеги, где-то вдали раздался удар заводского колокола.

— Модест Петрович, я не прошу вас бояться за меня, — тихо, но твёрдо сказал Ползунов. — Я надеюсь, что вам удастся сберечь то, что мы здесь создали. Вот, возьмите, — он достал из сумки пачку листов. — Это мои заметки по вентиляции шахт. Если что-то пойдёт не так, передайте их в Горный департамент, а лучше… — он подумал. — А лучше передайте их Бэру и… и копию передайте Агафье Михайловне.

— Так разве вы сами не можете Агафье Михайловне сразу передать копии? — удивился Рум. — Уж она-то вполне доверия заслуживает…

— Я… — Ползунов помолчал. — Я не хочу её беспокоить раньше времени, тем более… — он ещё помолчал. — Тем более, что я внутренне уверен, что никаких трудностей в моей поездке не возникнет.

Рум взял бумаги, бережно положил их в ящик стола, запер на ключ.

— Вы вернётесь, Иван Иванович, и всё получится как нельзя лучше… Я тоже в это верю.

Ползунов поднялся, надел шляпу.

— Когда вернусь, то первым делом проверим, как удобна новая партия инструментов для горного лазарета. Вы ведь не забыли, что я обещал прислать медь для их изготовления?

— Не забыл, — Рум улыбнулся, — И уже приготовил список необходимых инструментов. Часть направим в наш Барнаульский горный лазарет, часть — в Томский госпиталь на обмен на книги для школьной библиотеки. Вот, взгляните, я составил список необходимых для нашей общественной школы книг, — он подал Ползунову листок.

— Хм… — Иван Иванович внимательно посмотрел список и вернул Руму. — Думаю, что всё сделаем без всяких трудностей.

— Вот, ещё я составил список необходимых нам для богадельни лекарственных препаратов, — Рум открыл «Книгу записи рецептов», где аккуратным почерком были выведены названия: «Tinctura opii», «Linimentum camphoratum», «Pulvis ipecacuanhae», «Sirupus althaeae».

Ползунов кивнул, провёл пальцем по строчкам.

— Хорошо. Я рад, что мы с вами работаем вместе и благодарен за помощь.

Он протянул руку. Рум крепко сжал её.

— Что ж, пора в поездку на рудник. До встречи, друг мой.

— До встречи, Иван Иванович.

Дверь закрылась. В кабинете снова воцарилась тишина, лишь часы на стене отсчитывали секунды, будто напоминая, что время не ждёт, а жизнь дана для того, чтобы была она прожита не зря.

Рум вернулся к столу, взял перо и вывел на чистом листе:

«7 мая 1765 года. Скоро отъезд И. И. Ползунова в Санкт-Петербург. Надежда и тревога… Ползунов везёт в столицу не просто чертежи — он везёт мечту о новом заводе, о безопасных шахтах, о будущем Алтая. Но я не могу отделаться от мысли: Жаботинский не простит ему этой поездки. Он уже плетёт интриги — я вижу это в его взгляде, в манере говорить, в том, как он задерживает подписи на важных бумагах… Протопоп Заведенский тоже не дремлет — вчера слышал, как он говорил прихожанам, что „механизмы суть соблазн дьявольский“. Если они объединятся… Надо быть начеку. Надо сохранить то, что мы начали. И ждать возвращения Ивана Ивановича.»

За окном майское солнце клонилось к закату, окрашивая крыши Барнаульского заводского посёлка в золото и багрянец. Где-то вдали, у заводских цехов, глухо стучали молоты, а в лекарском кабинете, среди склянок и книг, тихо теплилась вера в то, что разум и труд смогут преодолеть любые преграды.

Рум закрыл дневник, задвинул его в потайной ящик стола. Затем подошёл к шкафу, достал небольшой ларец, отпер его ключом. Внутри — пачки писем, отчёты, черновики. Он переложил туда заметки Ползунова, закрыл ларец и спрятал ключ в карман.

Начало мая. Луга покрылись пёстрым ковром первоцветов, в берёзовых колках звенели птичьи хоры, а воздух, напоённый ароматом молодой листвы и талой воды, дышал обещанием долгого тёплого лета. Но Ивану Ивановичу Ползунову было не до весенних красот. С раннего утра он готовился к поездке на Змеевский рудник — место, о котором ходили самые разные слухи. Ползунов уже переговорил с Румом о своей предстоящей поездке в столицу, но даже во время их разговора не упускал из головы те рассказы, что услышал от работников Барнаульского завода про Змеевский рудник.

В сопровождении двух заводских конвоиров и писаря Ползунов выехал из Барнаульского посёлка. Лёгкая дорожная коляска, подпрыгивая на ухабах, катилась по пыльной дороге, вьющейся между холмами. Вдоль пути то и дело попадались группы приписных крестьян — с мотыгами и лопатами они расчищали обочины, укрепляли насыпи, чинили небольшие мосты на прилегающих к Барнаульскому посёлку дорогах. Лица их, измождённые непосильным трудом, казались высеченными из серого камня, а взгляды, брошенные вслед проезжающему начальству, были полны тихой, почти безнадёжной усталости.